Cybercommand.РФ. Часть II.

22.02.2013

 

В предыдущей записи (см. блог ПИР-Центра за 22 февраля 2013 г.) я писал, почему для российских военных может быть востребован опыт модели американского Киберкомандования при формировании его отечественного аналога. Продолжая эту мысль, полезно будет проследить историю непростых дебатов о том, на каком уровне следует выделять и обособлять повестку кибербезопасности в спектре задач вооруженных сил в США. Аналогичный вопрос сегодня стоит перед командой Сергея Шойгу – и американский опыт явно не останется за бортом стратегических  поисков Минобороны.  

Прежде всего, что представляет собой Киберком в структурно-организационном плане? Несмотря на свое название, Киберкомандование не является одним из Объединенных боевых командований (ОБК) ВС США, которые сформированы по комбинированному признаку: часть из них отражает региональное разделение (Европейское, Центральное, Тихоокеанское командования), часть выделена в силу специфики решаемых задач (Командование специальных операций, Транспортное командование). Ко второй категории относится Стратегическое командование ВС США, ответственное прежде всего за управление стратегическими ядерными силами США. В подчинении Страткома - т.е. уровнем ниже – и находится Киберкомандование ВС США (United States Cyber Command  или U.S. CYBERCOM).

Схема управления ядерными силами США (нажмите, чтобы увеличить)

2013-01-24_1710.png

Схема управления в формате pdf

Почему Киберкомандование оказалось именно на этом уровне, не став, к примеру, командной структурой нового рода или даже вида войск (несмотря на радикализм последнего варианта, он всерьез обсуждался в Пентагоне)? Обратимся к истории. Военные аспекты кибербезопасности выдвинулись в число первых приоритетов Пентагона к середине первого президентского срока Дж. Буша-младшего – и с того же времени между американскими спецслужбами и самими военными структурами началась жесткая конкуренция за полномочия в этой сфере. Тогда же возникла идея создания Объединенного киберкомандования, которое полностью замыкало бы на себе обеспечение всей деятельности военных в киберпространстве по аналогии с Объединенным космическим командованием (ОКК) ВС США, существовавшим с 1985 по 2002 гг.

Однако неудачный опыт ОКК, которое было расформировано и включено в состав Страткома (после того как рухнул СССР, отпала необходимость в СОИ и у военных в космосе осталось немного дел), сыграл против такой идеи. Кроме того, в отличие от случая Страткома, созданного для выполнения ряда доктринально и тактически отточенных задач (включая управление американской стратегической «ядерной триадой» в условиях ядерной войны) у Пентагона на 2002 г. не было ни понимания, ни проработанных планов совместной деятельности трех видов войск в условиях кибервойны – как и однозначного определения самой кибервойны. Поэтому общая ответственность за проблематику кибервойн в 2002 г. была также делегирована Страткому, однако фактическое осуществление боевых операций в сетях было возложено на ВВС. В дальнейшем эта тенденция получила развитие – в 2007 г. было создано Киберкомандование ВВС США (Air Force Cyber Command) –подразделение, просуществовавшее в предварительном статусе до конца 2008 г., после чего его функции были переданы Космическому командованию военно-воздушных сил.

Особая роль ВВС в вопросах стратегической кибербезопасности отражала давнюю традицию, уходящую корнями еще к началу 1990-х гг. 1991 г. стал водоразделом. Ошеломляющий успех Бури в пустыне, во многом обусловленный применением умного вооружения и использованием ИКТ с целью координации действий подразделений американских сил в Ираке – и прежде всего ВВС, - впечатлил весь мир, включая сам Пентагон. 10 сентября 1993 г. был создан Центр информационных боевых действий ВВС США, первоочередные задачи которого включали расширение возможностей использования информационного оружия на основе опыта войны в Ираке. И оттуда же, из опыта Бури в пустыне и доминирования взглядов ВВС на вопросы войны в киберпространстве, во многом проистекает мощный крен на наступательные и превентивные меры, усиленный при Буше младшем и разделяемый нынешними киберстратегами Пентагона. К 2007-2008 г. активность представителей военно-воздушных сил достигла апогея. Их риторику хорошо обобщает высказывание директора Оперативной группы по операциям в киберпространстве ВВС США: «Если вы защищаетесь в киберпространстве, вы уже проиграли»[i].

Столь явное доминирование ВВС вызвало неприятие в структурах других видов и родов войск. После долгих дискуссий и аппаратных маневров к 2009 г. военные верхи пришли к пониманию того, что создание некоей интегрированной структуры, которая обеспечит взаимодействие и интеграцию функций основных видов и родов войск, неизбежно. В противном случае, параллельное развитие киберкомпетенций ВВС, ВМФ и сухопутных сил повлекло бы разрыв в стратегии, тактике, а также совокупном киберпотенциале, и, как следствие, потерю синергии взаимодействия различных видов и родов войск, а также самой возможности их оперативной совместимости. И это не говоря о вопросах киберобороны, которые выдвинулись на передний  план в середине 2000-х гг., обнажив фундаментальный недостаток сугубо «наступательного» подхода: растущую и пугающую уязвимость США в киберпространстве, основанную на зависимости всех отраслей хозяйства и управления (включая национальную оборону) от компьютерных сетей. В итоге, 23 июня 2009 г. приказом министра обороны США Роберта Гейтса был основан U.S. CYBERCOM. Так разрешилась большая дилемма, связанная с определением места структуры, ответственной за кибероборону (да и нападение), в непростой системе координат Пентагона.

Российское военное руководство решает ее сейчас - пока статус «базового уровня» российской военной киберструктуры не определен и плавает в широком диапазоне от главного управления Минобороны до командования отдельного рода войск. Проводя довольно условные параллели, можно сказать, что первый вариант примерно соответствует Киберкому в его нынешнем виде, в то время как второй обещает серьезную доктринальную новацию в российских Вооруженных Силах. Создание отдельного рода информационных войск в России поставит их – а значит, и их ресурсное и кадровое обеспечение, доктринальную и стратегическую базу - на один уровень с железнодорожными войсками, ВДВ и РВСН.

Столь резкое повышение статуса вопросов информационной безопасности пока выглядит в российских условиях преждевременным в силу дефицита упомянутых выше слагаемых: доктринальной и тактической базы, финансовой и материальной инфраструктуры и, самое главное, квалифицированных кадров, ориентирующихся в вопросах угроз из киберпространства. Даже в США призывы к повышению статуса Киберкома и выделению его в качестве нового Объединенного боевого командования набирают силу лишь в последние год-два. Россия, несмотря на резко возросшую активность в этой сфере, в институциональном смысле сейчас лишь проходит американскую траекторию 2005-2007 гг. А значит, опыт U.S. CYBERCOM еще не устарел и по крайней мере отчасти востребован для России. Конечно, налицо и радикальные отличия, в том числе степень уязвимости к киберугрозам и акцент именно на вопросы обороны, защиты в киберпространстве. Впрочем, об этом в следующий раз.

 


[i] Clarke R. and Knake R. Cyberwar. The Next Threat to National Security and What to Do About It. Ecco. 290 pp. – с. 36.



Комментарии к посту

Комментариев еще нет
loading