"Читатель, это очень искренняя книга"

04.02.2015

«Это искренняя книга, читатель…». Такой эпиграф Монтеня предпослал одной из своих почти автобиографических повестей Макс Фриш. У только что вышедшего из печати сборника Евгения Кожокина нет эпиграфа. Читатель, это очень искренняя книга. Местами – щемяще искренняя.

«Это книга состоявшегося человека, историка, политика, ректора», вместо эпиграфа, сухо чеканит комментарий среди выходных данных. Еще бы надо было добавить для полноты композиции: «… в прошлом – директора Российского института стратегических исследований (РИСИ)». Но здесь нет научных статей. Вместо них – повесть, рассказы, очерки, стихи. Предварительные ненаучные итоги жизни. Написанные хорошим, свободным от канцелярита, легко дышащим русским языком. В этом смысле, может быть, это книга историка; но не политика и не ректора. И, да, - литератора.

Повесть «Нина» - самая щемящая из всех «Итогов». Перед нами самостоятельное художественное произведение, а не хронологический отчет об этапе прожитой жизни. И этим «Нина» особенно притягательна. Где-то параллели будут уместны, но часто – обманчивы. И тем не менее, в личном, очень личном – здесь нет недостатка. Автору, наконец, требуется высказаться без обиняков. И укрытие за литературным героем позволяет; иногда – крикнуть, иногда прошептать, иногда – уйти от дальнейшего, еще более тяжкого разговора многоточием.

Литературный герой – ровесник автора. Как и он, связавший часть своей молодости с «ДемРоссией», с депутатством, с Ельциным. Конец восьмидесятых – начало девяностых годов прошлого века в повести описаны с исторической скрупулезностью. Я тоже помню тот Первый съезд народных депутатов РСФСР, и помню, как в одном из перерывов я познакомился с Евгением Михайловичем; уже потом – с Женей. Не просто другой век – другая эпоха. И мы одновременно были с ним в Белом доме в августовские дни 1991-го, вот только пересекались ли там? Не помню. Но то состояние «нервного ожидания», депутатов с калашниковыми у писсуаров, народное окружение у Белого дома, которое описывает Кожокин, («Только на спектаклях Таганки и Современника приходилось видеть одновременно столько родных интеллигентных московских лиц») - да, у меня похожие картинки. Похожие… с кем – с Кожокиным? Или с его альтер эго? Имя альтер эго – Игнат, как в «Зеркале» Тарковского; и нет для него уменьшительных имен.

Это грустная книга, читатель… В ней много боли. Среди запоминающихся, тщательно выделанных рассказов – «Студентка» и «Аргентина»; в обоих автор позволяет себе немного, чуть-чуть приоткрыть завесу, чуть-чуть, без перебора, кинуть щепотку из шпионского романа – но только так, чтобы не сбиться ни в репортаж, ни в пошлость.

В парижской, в фаталистской «Аргентине» вдруг проступает что-то безошибочно кортасаровское. Автору близки и картасаровские финалы – что в «Нине», что в «Студентке»…

И томики Кортасара с неотвратимой неизбежностью чеховским ружьем появляются, – но только где? В Хатырке, чукотском поселке, рядом с Гессе, Кавабатой и Рытхеу, где «каше из пакетиков пастухи предпочитают свежую кровь».

Вообще, читая очерки Кожокина (особенно чукотский «Тегререт и другие», но также и «Мои соотечественники – крымские татары»), у меня закрылось подозрение, что журналист-очеркист – это еще одна профессия Кожокина, о которой я не знал. По «Тегререту» можно учить писать очерки студентов на факультете журналистики. Этот текст был бы хитом в журнале «Огонек» или в «Вокруг света». Взять описание танца в чукотском сельском клубе: «Еще немного, и клуб взорвется. Белый типовой домик с трудом вмещает столько энергии. Трудно дышать. Легкие в тоске бьются о тесные ребра. Парни расступаются, в центре пляшут одни женщины и девчонки. Орлиный индейский нос и нечаянная голубизна глаз. Традиция долгой независимости дала открытый взгляд, а смоляные волосы – словно дар Ворона, героя чукотских сказок. Неспокойный дух отцов и мягкая женственность матерей»…

Вот только когда этот очерк был бы хитом, слово «хит» в русский язык еще не проникло; а сейчас – сейчас кто пишет очерки? Пишут блоги; очерки – это старомодно.

Это старомодная книга, читатель. Очень культурная, очень сдержанная и старомодная. Чеховское ружье не выстрелит. Автор разгоняется, разгоняет и нас, но вдруг натягивает поводья… стоп!

К осмыслению конца прошлого века, конца эпохи автор «Нины» возвращает нас в мощном эссе «Философия-золушка», с его лейтмотивом: «Принцип ни табу, ни святынь утверждается с фантастической быстротой. Духовный хребет нации надломлен». Но «нации как таковой нет. Есть стыдливые русские и безумные шовинисты: первые не знают, куда идти, вторые целенаправленно рвутся к пропасти».

«Осмысления новых форм несвободы, нахлынувших на страну, не происходит. Демроссийская интеллигенция все еще борется со старой несвободой. От либерализма в России есть только само слово, ибо свобода – все еще чуждый странник, встречи и длительного знакомства с ним опасаются даже наиболее обеспокоенные правами личности политики», пишет Кожокин. Возвращается к этой теме в эссе «Памяти учителя» (об М.Я. Гефтере): «Уход коммунистической утопии ознаменован триумфом одномерного либерализма и наступлением агрессивного и одновременно закомплексованного фундаментализма».

Кожокин избегает проставлять годы, когда написал те или иные произведения.

А в завершение – «Солнцепоклонник». Эсемеской бежит к нему моя молитва (…) Наша маленькая звезда – Солнце, верни нам надежду счастья. Молитва – не «сжечь настоящее» и не «миловать прошедшее»; не-гумилевская «эсэмэска Солнцу».

Действительно, это искренняя книга читатель. Вот как там дальше, у Монтеня: «Она с самого начала предупреждает тебя, что я в ней не ставил никакой иной цели, кроме домашней и частной… я предназначаю ее для личного пользования моих друзей и родных, дабы они, потеряв меня, снова нашли здесь некоторые черты моего образа жизни и душевного склада. Ибо тот, кого я изображаю, - это я сам. Здесь представлены мои недостатки такими, какие они есть, и мое естественное существо, насколько это позволяет общественное приличие…» 

Комментарии к посту

Комментариев еще нет
loading