№ 6, 2026. Кто бросит вызов в Заполярье? Томмазо Бонтемпи и Павел Анисимов о стратегиях безопасности северных стран и региональном лидерстве в рамках НАТО
На фоне сохраняющейся паузы в деятельности Арктического совета, санкционного давления против России и расширения НАТО за счет Финляндии и Швеции особую актуальность приобретает оценка уровня милитаризации Арктики. Можно ли рассматривать текущую военно-инфраструктурную активность в высоких широтах как полноценный процесс милитаризации региона? Чья национальная стратегия обеспечения безопасности в Арктике представляется наиболее системной и многоаспектной среди арктических государств? Какова роль ядерного фактора в арктической архитектуре безопасности и можно ли выделить одно государство-члена НАТО в качестве претендента на региональное лидерство? Эти и другие вопросы обсудили Томмазо Бонтемпи, независимый итальянский исследователь Арктического региона, и Павел Анисимов, старший преподаватель кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики РГГУ, заместитель директора Института международных отношений и политических наук РГГУ.
Томмазо Бонтемпи Павел Анисимов
Полемику модерировала Анна Тишина, стажер ПИР-Центра.
Анна Тишина: Можно ли говорить о милитаризации в Арктике на данный момент, включая динамику в сфере наращивания обычных военных потенциалов в высоких широтах, модернизацию наземных, морских и воздушных компонентов, реконструкцию и строительство опорных баз, частоту, масштаб и тактическую сложность совместных учений?
Павел Анисимов: О милитаризации Арктики отечественные и зарубежные эксперты спорят давно. Сам термин остается дискуссионным: одни понимают под ним любое расширение военного присутствия и инфраструктуры, другие предлагают различать традиционное обеспечение суверенитета, контроль границ и поисково-спасательные возможности, с одной стороны, и подготовку к межгосударственному конфликту высокой интенсивности, с другой.
На мой взгляд, сегодня если и обсуждать милитаризацию, то корректнее говорить о нарастающей милитаризации Арктики как части более широкого процесса ремилитаризации Европы и Северной Атлантики. После 2022 года европейские государства увеличивают оборонные расходы, закупают вооружения, расширяют оборонное производство, модернизируют военную инфраструктуру и повышают готовность резервов. В условиях слабой экономической динамики, инфляционного давления и проблем конкурентоспособности оборонный сектор одновременно рассматривается европейскими правительствами как инструмент стимулирования промышленности, технологической кооперации и занятости. Милитаризация не сводится к Арктике. Она идет по всей линии соприкосновения России и НАТО – от Балтики и Финляндии до Черного моря, а также в Северной Атлантике. Арктика оказывается включена в этот процесс потому, что после вступления Финляндии и Швеции в НАТО североевропейское пространство стало гораздо более тесно связано с общим военным планированием Альянса.
Томмазо Бонтемпи: На данный момент я абсолютно уверен в том, что в Арктике идет процесс милитаризации. Стоит отметить, что Россия уже много лет серьезно работает над модернизацией и (вос)созданием собственных вооруженных сил в Арктике. Во времена холодной войны Арктика всегда была местом потенциального противостояния, где с обеих сторон располагалась густая сеть баз, радиолокационных и радиотехнических установок, аэродромов. За десятилетия, прошедшие после падения Берлинской стены, все это – как в Северной Америке, так и в Европе и России – было значительно сокращено, а то и вовсе заброшено. Сегодня объекты восстанавливаются или строятся заново. Россия начала восстанавливать свою инфраструктуру раньше других стран: например, модульная военная база «Арктический трилистник» несколько лет назад попала в заголовки мировых СМИ как символ российского военного строительства в Арктике, особенно на фоне создания базы такого типа на расположенном восточнее острове Котельный. Страны НАТО гораздо медленнее внедряют инфраструктурные решения. Даже база «Питуффик» в Гренландии, самый яркий пример, все еще находится на стадии запланированной и сравнительно ограниченной модернизации.
То же самое касается и расстановки сил. Создаются специализированные арктические бригады даже в тех странах НАТО, которые не ассоциируются с этим регионом. Например, в Италии, на альпийских стрелков, которые традиционно участвуют в боевых действиях в горах, возложили задачу ведения боевых действий в Арктике, учитывая их выносливость и опыт работы в условиях холода и высокогорья. Важно не столько их присутствие, сколько масштаб и сложность учений, в которых они теперь принимают участие.
В учениях «Холодный ответ» (Cold Response) постоянно растет число участников и стран, предоставляющих воинские контингенты. Они все больше объединяют сухопутные, морские и воздушные компоненты в единую многодоменную систему, а не проводят их по отдельности. С другой стороны, Россия также наращивает присутствие: включает крупные арктические маневры в свои более масштабные стратегические учения, в том числе «Запад», и регулярно отдельно проводит учения Северного флота.
Также можно наблюдать реорганизацию в такой сфере, как военно-управленческая структура, вследствие чего полномочия по управлению отдельными арктическими регионами передаются конкретным командованиям. Например, Северный флот в России – один из крупнейших военно-морских флотов в мире – ранее обладал статусом отдельного Объединенного стратегического командования и фактически приравнивался к военному округу.
Даже в США вкладываются в ледоколы, основная задача которых, как известно, – открывать судоходные пути, обеспечивать снабжение и сопровождать суда. Однако ледоколы также представляют средство двойного назначения, способное выполнять гражданские и военные цели. Так, американские ледоколы находятся в ведении Береговой охраны США, являющейся военной структурой. Важность этих инвестиций становится еще более очевидной с учетом того, насколько сильно США отстают от России по количеству ледоколов.
Павел Анисимов: Ранее Арктика во многом сохраняла своеобразный иммунитет от политических кризисов. Даже в периоды серьезных противоречий между Россией и Западом здесь продолжались практическое сотрудничество, контакты по линии Арктического совета, научные программы, взаимодействие в сфере спасательных операций, рыболовства и экологической повестки. Теперь ситуация изменилась. Противоречие России и Запада приобрело всеобъемлющий характер. Поэтому Арктика уже не может оставаться изолированной от общеевропейской конфронтационной динамики. В Арктике складывается система постоянного наблюдения, готовности к быстрому усилению, контроля морских и воздушных коммуникаций, а также защиты стратегически важной инфраструктуры. Именно поэтому главными становятся не численность войск сама по себе, а разведка, авиация, флот, подводные возможности, средства связи, логистика и способность союзников действовать совместно в сложной природной среде.
Томмазо Бонтемпи: Сейчас можно наблюдать структурный сдвиг, который, пожалуй, имеет большее значение, чем любая отдельно взятая база или учения. Вступление Финляндии и Швеции в НАТО фактически удваивает протяженность сухопутной границы между НАТО и Россией в Арктике и приарктических регионах, меняя стратегическую географию региона. Ни один инфраструктурный проект или цикл учений не может сравниться с этим сдвигом. Наконец, все заявления президента США Дональда Трампа о Гренландии движутся в том же направлении: сначала секьюритизируется арктическая тематика, а затем и сам регион.
Анна Тишина: Какая из арктических стран, по Вашему мнению, обладает более комплексной стратегией в области безопасности?
Павел Анисимов: Если говорить именно о северных странах НАТО, наиболее комплексной и последовательно оформленной выглядит норвежская стратегия. Важное преимущество Норвегии в том, что она давно рассматривает Крайний Север как главный театр национальной безопасности. У Осло есть сочетание географии, военных возможностей, институционального опыта в НАТО и работающей гражданско-военной модели управления северными территориями. Однако в перспективе наиболее значимым военно-оперативным узлом может стать Финляндия: ее длинная граница с Россией, развитая система мобилизационного резерва, сильная артиллерийская и сухопутная компонента, а теперь и натовская инфраструктура делают страну центром сухопутного измерения северо-восточного фланга.
Томмазо Бонтемпи: Думаю, что Норвегия и Россия имеют более обширные и разработанные стратегии безопасности, хотя это обусловлено абсолютно разными причинами и проявляется в совершенно различных масштабах.
Норвегия придерживается узконаправленной арктической стратегии. Страна не распыляет силы: не пытается распространить свои амбиции на весь циркумполярный регион, а сосредотачивается на Крайнем Севере, который находится в непосредственной близости от ее границ. Норвегия выстраивает свою политику вокруг этого региона, уделяя особое внимание наблюдению, сбору разведданных и поддерживая свою роль в качестве северного форпоста НАТО. На практике это означает, что Норвегия выступает в качестве «глаз и ушей» альянса в европейской Арктике и вносит вклад в общее трансатлантическое сдерживание, вместо того чтобы действовать в одиночку.
У России самое крупное военное присутствие в регионе, что с точки зрения масштаба кардинально отличает ее от Норвегии. В основе российского подхода – та же логика взаимосвязанности, отличительной чертой является не только масштаб, но и тесное сочетание гражданского и военного контроля. Например, стоит отметить политическое влияние ГК «Росатом», которая обладает контролем над регулированием и эксплуатацией Северного морского пути, включая развитие инфраструктуры, управление судоходством и использование ледоколов. Причем, хотя «Росатом» не является военным ведомством, ее деятельность влияет на вопросы безопасности.
Не стоит забывать, что Норвегия и Россия несопоставимы по ресурсам и масштабу: Норвегия компенсирует свой гораздо меньший вклад за счет интеграции в НАТО, в то время как Россия использует свой огромный потенциал.
Подходы других арктических государств более точечные. США и Канада уделяют большое внимание континентальной воздушно-космической обороне в рамках NORAD, которая больше сосредоточена на защите воздушного пространства Северной Америки, а не поддержании присутствия в Арктике круглый год. В свою очередь, Швеция и Финляндия после вступления в НАТО быстро реорганизовали свои субарктические оборонные структуры, адаптируясь к позиции НАТО в регионе. Это скорая и понятная корректировка, учитывая, что страны присоединились к альянсу совсем недавно. Тем не менее она все же выглядит, скорее, как реакция на изменившуюся стратегическую обстановку, чем как самостоятельная, давно выработанная стратегия.
Анна Тишина: Как, на Ваш взгляд, меняется ядерная составляющая безопасности в регионе? Какова вероятность повышения присутствия ядерного оружия?
Томмазо Бонтемпи: Это хороший вопрос. Думаю, что здесь сразу несколько факторов. Начнем с Кольского полуострова, который не случайно постоянно становится предметом дискуссий. Это не только место базирования Северного флота в целом, но и стратегический объект ядерного сдерживания через подводные лодки – морскую составляющую ядерной триады России. Именно поэтому полуостров играет ключевую роль в ядерной, а не только в военно-морской стратегии.
Существует также и Гренландия, которая важна по двум причинам, часто сводимых в одну. Во-первых, «Питуффик» служит пунктом раннего предупреждения о ракетных угрозах и является частью обширной сети обнаружения баллистических ракет. Во-вторых, Фареро-Исландский рубеж – линия противолодочной обороны НАТО между Гренландией, Исландией и Великобританией – долгое время был узким местом, через которое вынуждены проходить направляющиеся в Северную Атлантику российские подводные лодки и где их можно отследить. Таким образом, интерес США к Гренландии связан не столько с необходимостью установить там дополнительные антенны, сколько с тем, что Гренландия находится на географическом пересечении двух направлений наблюдения: предупреждения о ракетном нападении и обнаружения подводных лодок.
Кроме того, подводные лодки с баллистическими ракетами под арктическими льдами остаются одной из самых сложных для отслеживания целей. Эта часть ядерного арсенала с наибольшей вероятностью переживет первый удар и, следовательно, гарантирует сдерживание даже в случае уничтожения всех остальных объектов, что делает их особенно важными в стратегическом планировании стран.
Павел Анисимов: Ядерная составляющая Арктики становится более заметной и более уязвимой для обычной военно-политической конфронтации. Вероятнее всего, мы увидим рост активности носителей, систем двойного назначения и готовности к их развертыванию в кризисный период. На мой взгляд, главный риск – ошибочная интерпретация действий другой стороны. Например, усиленная противолодочная операция НАТО может восприниматься Россией как попытка лишить ее гарантированного ответного потенциала, а российская активность – как подготовка к удару по коммуникациям и критической инфраструктуре союзников. Открытое размещение американских ядерных боеприпасов в Норвегии, Швеции или Финляндии стало бы чрезвычайно сильным политическим сигналом и почти наверняка спровоцировало бы ответные шаги России. Норвегия сохраняет традиционную линию: она не допускает размещения ядерного оружия на своей территории в мирное время. В исследованиях 2026 года отмечается, что эта позиция подтверждалась Осло и после углубления натовской интеграции североевропейских стран. У Дании исторически также действовали ограничения в мирное время, связанные с отсутствием ядерного оружия на территории королевства. Для Финляндии и Швеции политически более вероятна модель участия в ядерном планировании НАТО, приема союзнических сил и развития инфраструктуры двойного назначения, а не немедленного развертывания боезарядов.
Томмазо Бонтемпи: Что касается последствий, за последний год ситуация действительно ухудшилась. Договор СНВ-3, последнее имевшее обязательную силу двустороннее соглашение, ограничивавшее стратегические арсеналы США и России, истек в феврале 2026 года и не был продлен. В октябре 2025 года США решили возобновить испытания ракет, способных нести ядерный заряд, после того как Россия заявила об успешных испытаниях крылатой ракеты с ядерной силовой установкой «Буревестник». В ответ Россия подготовила собственные предложения по возобновлению испытаний на случай продолжения Вашингтоном своих. На данный момент ни одна из стран не возобновила собственно испытания, так что мораторий в строгом смысле этого слова все еще действует, но политическая архитектура, которая раньше сдерживала эту конкуренцию, теперь в значительной степени разрушена. В условиях ослабления контроля над вооружениями и непредсказуемой риторики Вашингтона, усугубляющей неопределенность, думаю, что крупные державы не будут проявлять сдержанность и продолжат расширять и модернизировать свои арсеналы.
Анна Тишина: Каково место арктического военного измерения в политике НАТО? По Вашему мнению, можно ли выделить «лидера» среди северных стран НАТО?
Томмазо Бонтемпи: Мы уже затрагивали эту тему, обсуждая крупные военные учения, которые проводятся в основном в европейской Арктике, в Норвегии. На юге, в странах Балтии, которые сами по себе не являются арктическими, также наблюдается постоянное присутствие сил НАТО. Однако с тех пор, как Финляндия и Швеция вступили в альянс, они все больше интегрируются в общий контур. Балтийский и Арктический театры военных действий не рассматриваются как отдельные регионы, а фактически становятся частью одного северо-восточного фланга. Но НАТО в целом отстает в этом вопросе. На уровне альянса нет конкретной единой арктической стратегии, и это заметно по самим учениям: те, что проводятся в странах Северной Европы, в основном финансируются Европой, американское присутствие сравнительно невелико. США проводят учения и на Аляске, но, скорее, в рамках защиты собственной территории и подходов, а не как часть более широкой арктической стратегии НАТО.
Если бы мне пришлось назвать лидера среди северных членов НАТО, я бы без колебаний назвал Норвегию. Если вдуматься, это звучит довольно странно, ведь США, безусловно, являются доминирующей силой в НАТО в целом. При этом тон в вопросах, связанных с Арктикой, они не задают. Именно Норвегия ведет постоянную работу, обеспечивает круглогодичное присутствие, непрерывно инвестирует в наблюдение и разведку. Позиция НАТО в Арктике, в той мере, в какой она представляет собой нечто целостное, – скорее, норвежская, чем американская, хотя центр тяжести альянса находится в Вашингтоне.
Павел Анисимов: Важно подчеркнуть, что у НАТО нет единой полноценной арктической стратегии в виде отдельного политико-военного документа с общими целями, угрозами, распределением ролей и ресурсным планом. Это важный индикатор того, что институциональная адаптация альянса долго отставала от растущего стратегического значения Арктики. В 2026 году НАТО перешла от фрагментарных национальных мер к попытке создать общий оперативный каркас – прежде всего через миссию «Арктический страж». Однако пока что это выглядит лишь начало пути. При этом парадокс заключается в том, что отсутствие единой стратегии одновременно является и слабостью, и следствием осторожности. Слабость – потому что национальные программы могут дублироваться, а общие потребности в логистике, связи, защите инфраструктуры не всегда получают единое финансирование. Осторожность – потому что формальное выделение Арктики в отдельный театр может само по себе усилить конфронтационную логику и политически закрепить образ региона как новой линии фронта.
Лидерство в Арктике сегодня нельзя понимать как монополию: Дания важна благодаря Гренландии и Северной Атлантике, а Швеция становится ключевым организатором сухопутной и логистической обороны Северной Европы. Поэтому формируется не один лидер, а северный контур с распределенными ролями.
