Игорь Истомин – заведующий Кафедрой прикладного анализа международных проблем МГИМО; Член Экспертного совета ПИР-Центра:
- Мы пережили два кардинальных сдвига в понимании угроз безопасности. На фоне завершения Холодной войны преобладали оптимистичные ожидания. Распространился тезис об устаревании войн как инструмента политики. Фокус внимания экспертов сместился с противоборства крупных держав на риски трансграничного распространения нестабильности из проблемных государств.
- В 2010-х годах произошла обратная ревизия этих представлений. В центре внимания вновь оказались вопросы междержавного соперничества. При этом прежний набор проблем никуда не исчез: недоедание, нищета, неравенство. Для развивающихся государств приоритетом по-прежнему остается преодоление разрыва в уровне развития. Тем не менее значительная часть ресурсов государств расходуется на межгосударственное противоборство. Главное изменение заключается в том, что сегодня мы фактически находимся в состоянии мировой войны. Вероятность крупных войн все чаще признается как в исследованиях, так и экспертным сообществом.
- Борьба крупнейших держав сопровождается издержками и приводит к изматыванию сил. В среднесрочной перспективе мы вступаем в опасное время рисков столкновения между ведущими державами. Большая вероятность эскалации международных конфликтов дополняется высоким уровнем хозяйственной взаимозависимости. Рост зависимости национального благосостояния также обостряет борьбу за финансовые средства.
- Сегодня государства вступают в гибкие коалиции, поэтому система не поляризуется, мир не делится на два блока.
- Конфликт в одной точке мира не означает переход противостояния в другую. В мире существует три основные точки локализации конфликтности: между Россией и Западом, между Китаем и США, между Китаем и Индией. Благодаря усилиям России противоречия между Пекином и Нью-Дели удается удерживать на минимально конфликтном уровне.
Леонид Цуканов – консультант ПИР-Центра, исследователь международной безопасности. • Для Ирана нынешняя кампания – продолжение многоуровневой внешней агрессии, которой подвергается Исламская Республика с момента провозглашения. Конфликт будет завершен, когда Тегеран получит гарантии безопасности, которые не будут нарушены:
- США воспринимают нынешнюю кампанию как принципиально новый вызов безопасности страны. Меры реагирования вырабатываются ситуативно, и в соответствии с динамикой кризиса (но с учетом прежних его витков). Конфликт будет завершен, когда США смогут диктовать позицию Ирану без учета его собственных интересов.
- Для Израиля нынешняя кампания – многосоставная; направлена на достижение тех стратегических целей, которых не удалось добиться в первую кампанию. Сохранена преемственность, но сверхзадача изменилась (устранение угрозы вместо ее купирования). Конфликт будет завершен тогда, когда исчезнет угроза со стороны Ирана и союзных ему сил.
- Среди аравийских монархий усилилась напряженность, но «коллективизации обороны» в Заливе не произошло. При этом можно наблюдать всплеск недоверия в отношении Ирана, ускорение милитаризации по отдельным направлениям, ускоренное складывание новых тактических альянсов и усиление влияния США на страны группы.
- ЛАГ получила шанс усилить влияние на региональные процессы через активизацию дипломатии. Среди других арабских стран произошел всплеск недоверия в отношении Ирана. Интенсивность контактов с Израилем снизилась, при этом усилилось влияние США на страны группы. Можно наблюдать экономические «завихрения» из-за блокады Ираном Ормузского пролива.
- Анкара нацелилась на хеджирование рисков до превращения в «следующий Иран». Турция относительная дистанцировалась от боевых действий, сделав ставку на роль медиатора. Государство пересматривает подходы к обеспечению региональной безопасности и ищет новые форматы сдерживания на фоне усиления напряженности с Израилем.
- Сегодняшний конфликт – во многом следствие развала «ядерной сделки» в 2017 году. Дипломатические усилия под эгидой Запада превратились в фикцию, а усилия сторонних посредников нивелируются негибкостью позиций Вашингтона и Тегерана.
- Сохранение отдельных элементов иранской ядерной программы стало инструментом внутренней мобилизации для Тегерана.
- Неопределенность провоцирует неявные сдвиги в ядерной политике других стран Ближнего Востока.
- С течением времени углубляется кризис вокруг Ормузского пролива. Усиление контроля Ирана над проливом вызывает обеспокоенность в остальных странах Залива. Иран делает ставку на легитимизацию контроля над проливом как элемент негибкого торга.
- Стороны конфликта сделали ставку на обычные ударные акции, а не на кибервойну. Объемы применения ИИ при планировании и проведении операций заметно выросли, однако вероятность реализации сценария «Цифровой Хиросимы» остается гипотетической, хотя и не нулевой. Региональные игроки пытаются заблаговременно укрепить цифровой периметр, чтобы подготовиться к возможным киберударам.
- Информационные операции и «интернет-победы» – важная часть противостояния, поскольку «лайки» конвертируются в реальную поддержку курса или политических решений. Делается акцент на работу с зарубежной аудиторией. Таким образом, стороны «воюют» даже во время перемирия.
- В минувшем конфликте каждая из сторон «победила» по-своему. Ситуация находится в подвешенном состоянии, грань между войной и миром условна. Сторонам все еще нужна передышка, но альтернативные способы «борьбы» не приносят должного результата. Дипломатический процесс хаотичен, сильно зависит от настроений внутренней аудитории. Израиль выключен из основного процесса, его влияние на ситуацию непредсказуемо.
- С точки зрения России, конфликт на Ближнем Востоке создает угрозу усиления турбулентности в регионе, что противоречит интересам государства. Россия – сторонник дипломатической, а не силовой линии в отношении Ирана, поддерживает равноудаленную позицию. Москва обладает достаточными ресурсами и влиянием, чтобы поддерживать миротворческий процесс. Позиция России заключается в том, что механизм гарантий не должен выступать ширмой для подготовки к новому витку конфликта.
