Эксклюзивное интервью
Как сообщает The Washington Post, за период американо-израильской операции против Ирана США израсходовали более половины собственных дорогостоящих перехватчиков. В связи с этим вновь обостряется дискуссия как об эффективности систем ПРО и ПВО в техническом аспекте, так и в военно-политическом.
Об этом и не только ПИР-Центр говорил с Олегом Криволаповым, кандидатом политических наук, руководителем Отдела военно-политических исследований Института США и Канады РАН.
Интервью провела Алина Пашина, стажер ПИР-Центра.
Алина Пашина: После распада СССР США перешли к курсу на создание т. н. «глобальной» архитектуры противоракетной обороны. Однако на данный момент существует дискуссия о применимости термина «глобальная ПРО». Некоторые коллеги настаивают на более точном понятии – «интегрированная эшелонированная система ПРО». На Ваш взгляд, какой из терминов наиболее реалистичен и насколько эта дискуссия важна для понимания существующей архитектуры?
Олег Криволапов: Если под глобальным охватом подразумевается вся поверхность планеты, то можно сказать следующее. Обнаружение пусков БР в глобальном масштабе осуществляется космическими средствами. Отслеживание их по всей траектории из космоса еще не осуществляется, но в перспективе возможно. Обеспечения перехвата любой МБР в глобальном масштабе, неважно, куда она летит, с помощью противоракет космического базирования – все еще нет, и технически это возможно только при отсутствии противоспутниковых средств у оппонентов США. Но акцент на защите территории США и Канады, а также их ключевых союзников лишь в трех регионах мира уже не позволяет говорить о глобальном охвате защиты. Перехватчики тоже не везде развернуты, и везде в Мировом океане одновременно они не будут. Обмена данными между всеми элементами национальной ПРО и элементами региональных архитектур ПРО в реальном времени пока нет, но в перспективе это возможно. На мой взгляд, термин «глобальная» смещает акцент на менее ясное и менее возможное в сторону от более опасных для стратегической стабильности черт этой системы ПРО – «эшелонированная и интегрированная».
Алина Пашина: В классической теории сдерживания ключевое значение имеет способность нанести неприемлемый ущерб. Как появление систем ПРО и ПВО влияет на эту логику – усиливает стабильность или, напротив, создает иллюзию неуязвимости и провоцирует гонку вооружений?
Олег Криволапов: На мой взгляд, у любого оппонента, который уже по каким-то причинам решился на противостояние, первой реакцией на появление ПРО у его потенциального противника будет не отступление от замыслов и прекращение развития ракетной программы, а попытка преодолеть разрыв в возможностях и/или закрепить за собой преимущества перед потенциальным противником – то есть согласиться на гонку вооружений. Последняя бывает не только количественной, но и качественной. В последнем случае речь идет только о повышении качественных характеристик имеющихся вооружений, создании новых, но не о наращивании численности. Сторона, развернувшая ПРО, будет развивать эту свою систему в ответ на развитие и наращивание ракетного арсенала оппонента. На мой взгляд, ПРО может укреплять стабильность только при наличии целого ряда условий. Во всех остальных случаях эти оборонительные системы способствуют гонке вооружений так же, как и наступательные вооружения.
Алина Пашина: Развитие новых технологий – высокоточных ракет, гиперзвука, БПЛА – меняет не только облик войны, но и саму формулу стратегии сдерживания. Один из ее критериев – «безопасность», то есть минимизация случайностей. Не снижается ли сегодня предсказуемость ответа в условиях, когда угрозы становятся все более технологически сложными и быстрыми?
Олег Криволапов: Специфика гонки вооружений такова, что обе стороны не перестают развивать свои возможности в ответ на какие-либо новации, появившиеся сначала только у одной из сторон. Любые системы вооружений имеют свои технологические лимиты, которые могут быть использованы оппонентом, чтобы защититься от этих вооружений. Свои уязвимости имеют и высокоточные ракеты, в том числе гиперзвуковые, и БПЛА различных типов.
Алина Пашина: В 2020-2021 годах при посредничестве США между Израилем и рядом арабских государств были подписаны т. н. «Соглашения Авраама», за которыми последовали перевод Израиля в зону ответственности Центрального командования США из Европейского и провозглашение курса на «интегрированное сдерживание» (integrated deterrence) с ключевой ролью интегрированной системы ПРО и ПВО (IAMD). Насколько этот проект реален – что уже сделано, а где мы пока видим только политические заявления?
Олег Криволапов: Тема создания интегрированной архитектуры ПВО/ПРО даже просто в рамках Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (Gulf Cooperation Council, GCC) была проблемной с самого начала из-за огромной степени недоверия между членами указанной организации. Не то что совместная работа по перехвату ракеты, запущенной в одну из стран-участниц, была под вопросом – даже просто обмен данными с радаров, расположенных в этих странах. После иранских ракетных ударов в марте/апреле 2026 г. по целям в этих странах в рамках противостояния ситуация изменится не раньше, чем повысится степень доверия между странами GCC. Насчет взаимодействия Израиля и арабских стран, подписавших «Соглашения Авраама», совместный проект Израиля и ОАЭ по разработке систем защиты от БПЛА начался в 2021 г. В 2022 г. обсуждался даже альянс в сфере ПВО между Израилем и как минимум ОАЭ и Бахрейном. Тем не менее обмен данными для ПВО/ПРО между указанными странами, если и возможен сегодня, то скорее через США. Вероятно, ОАЭ оповещали Израиль о пусках баллистических ракет из Ирана по Израилю в апреле и октябре 2024 г. и в июне 2025 г., но уверенности в этом нет. США и сами могли передать эти данные Израилю, имея тогда соответствующие радары в некоторых странах Персидского залива.
Алина Пашина: Упомянутые «Соглашения Авраама» не снимают вопроса о сохраняющейся конфронтации между арабами и израильтянами. С этой точки зрения, как вы оцениваете возможность создания единой региональной архитектуры ПРО и ПВО на Ближнем Востоке в политическом смысле? Готовы ли Израиль и арабские союзники США достичь политического консенсуса по вопросам единой архитектуры безопасности или региональная ПРО останется набором двусторонних программ с американскими гарантиями, где Вашингтон сохраняет полный контроль?
Олег Криволапов: На мой взгляд, наиболее возможная форма взаимодействия какой-либо из этих стран с Израилем – это, например, продажа израильских систем ПВО/ПРО арабским странам, подписавшим «Соглашения Авраама». Перспективы создания единой региональной архитектуры ПВО/ПРО на Ближнем Востоке с участием Израиля и арабских стран Персидского залива, а также качественный уровень этой архитектуры целиком зависят от политических отношений между указанными странами. Гораздо более вероятна ситуация, где США имеют двусторонние договоренности с каждой страной и сами с той или иной степенью успешности координируют работу своих сил, а также войск союзников и партнеров, как это по факту было во время отражения иранских ракетных ударов по указанным странам в 2024-2026 гг.
Алина Пашина: Кейсы последних лет – атака на Абкайк, удары хуситов по ОАЭ, иранские ответные удары 2024-2026 годов – показывают, что даже объединенные в единую архитектуру системы ПРО и ПВО часто не справляются с реальными угрозами. Можно ли говорить о кризисе курса на «интегрированное сдерживание», провозглашенного США в регионе?
Олег Криволапов: Если относиться к концепции «интегрированное сдерживание» не как к фразе, имеющейся только в программных документах администрации Дж. Байдена, а как к подходу, в соответствии с которым, например, должно быть взаимодействие на театре военных действий между наступательными и оборонительными системами, а также американскими и союзными системами, то можно сказать, что необходимость такого подхода доказывается сейчас опытным путем. В целом недостаточная эффективность систем ПВО в Абкайке и Хурайсе в 2019 г., ракетные удары хуситов с 2015 г. и иранские ответные удары в 2024-2026 гг. показали пределы использования ПВО/ПРО как средства сдерживания ракетной атаки, но эти события, с точки зрения американских экспертов, не сняли необходимости в интеграции между наступательными и оборонительными системами, а также американскими и союзными системами на театре военных действий.
Алина Пашина: В экспертной дискуссии существует точка зрения, что наращивание ПРО на Ближнем Востоке не стабилизирует, а, наоборот, провоцирует эскалацию, создавая т. н. дилемму безопасности. Иран в ответ на усиление оборонительных систем союзников США наращивает ракетные арсеналы, разрабатывает средства преодоления, расширяет географию ударов. Разделяете ли Вы эту логику?
Олег Криволапов: На Ближнем Востоке виден один из примеров региональной гонки вооружений. Проблема в том, что одним из стимуляторов этой гонки явились оборонительные системы, которые, в отличие от наступательных ракет, не несут ущерба наземным и морским объектам. По логике целого ряда экспертов в США, этой гонки вооружений не должно было произойти вообще и должна была укрепиться стабильность, так как системы региональной ПРО – это не наступательные ракеты, способные провоцировать упреждающий удар. Вроде как ПРО должна была разубедить оппонентов США в эффективности наступательных ракет, нарушить расчеты оппонентов США на победу и тем предотвратить ракетные атаки. Степень влияния ПРО на региональную стабильность зависит от целого ряда факторов. Это нелинейная закономерность типа «больше региональной ПРО – выше вероятность войны». Определенную роль играет фактор восприятия обеими сторонами таких параметров, как цель противника, «красные линии» противника, возможности противника и свои собственные возможности. Эти оценки не всегда точны и корректны, а в стрессовой обстановке политико-военного кризиса выработать взвешенное решение чрезвычайно сложно. В случае обострения отношений по политическим причинам и роста риска военного столкновения присутствующая в регионе ПРО и ее вероятная эффективность совсем необязательно будет оценена потенциальной атакующей стороной достаточно высоко, чтобы она отказалась от ракетной атаки. Речь не идет о том, что региональная ПРО провоцирует эскалацию в 100 % случаев. Речь о том, что региональная ПРО в некоторых случаях не способна помочь региональному сдерживанию и региональной стабильности.
Алина Пашина: И не создает ли сама архитектура IAMD иллюзию защищенности, которая толкает союзников США на более рискованные действия?
Олег Криволапов: В случае кризиса сторона, обладающая ПРО, может обдумывать нанесение удара по своему противнику и оценить потенциальную эффективность своей ПРО так высоко, что посчитает вероятный ущерб от ответного ракетного удара и от последующего конфликта в целом ниже, чем вероятный ущерб для себя в случае отсутствия удара со своей стороны в текущих условиях. Например, не исключено, что руководство Израиля примерно так и оценило свои силы, возможности Ирана и ситуацию в целом для себя в июне 2025 г.
Алина Пашина: Как провал американских гарантий безопасности на Ближнем Востоке на фоне кризиса 2025-2026 годов влияет на позиции России в регионе? Что, на Ваш взгляд, должно войти в повестку российско-американского диалога по контролю над вооружениями с учетом этого опыта?
Олег Криволапов: Даже если речь идет о явном провале американских гарантий безопасности на Ближнем Востоке, Россию в данном регионе не рассмотрят как замену США. Да, Россия стремится развивать конструктивные отношения по отдельности со всеми государствами региона вне зависимости от их иногда предельно враждебных отношений между собой. Насчет безопасности в Персидском заливе Москва уже много лет предлагает свой проект решения этого вопроса. А насчет контроля над вооружениями с участием РФ и США, вне зависимости от того, будет ли это двусторонний формат или многосторонний, на мой взгляд, фактор ПРО – и стратегической, и региональной – должен быть учтен таким образом, чтобы в итоге минимизировать или значительно ограничить стимулы для обеих сторон развивать качественно и наращивать количественно наступательные ракеты, как стратегические, так и с дальностью менее 5500 км вне зависимости от типа базирования.
Алина Пашина: Однако диалог о контроле над вооружениями невозможен без учета технологической реальности. Россия не только сталкивается с последствиями развертывания американской ПРО на Ближнем Востоке, но и сама развивает системы, способные преодолевать любую ПРО: «Сармат», «Кинжал», «Авангард». Насколько эти разработки меняют баланс в дискуссии о противоракетной обороне? Можно ли говорить, что гонка «удар – защита» вышла на принципиально новый уровень?
Олег Криволапов: Стратегические ядерные силы РФ практически всегда сохраняли способность и до сих пор способны преодолевать ПРО США, как нынешнюю, так и перспективную. МБР «Сармат» и гиперзвуковой планирующий блок «Авангард» еще больше укрепляют эту способность. Гиперзвуковая ракета «Кинжал» не считается у нас стратегическим оружием, ее носители не являются стратегическими бомбардировщиками. В рамках СВО система «Кинжал» в неядерном оснащении показала свою способность выполнять задачи в боевых условиях, в том числе в присутствии эшелонированной ПВО/ПРО противника. Вообще, гиперзвуковые вооружения – это не нечто революционное, а скорее результат эволюции. Они имеют свои уязвимости, которые могут быть использованы оппонентом. Гиперзвуковые вооружения не универсальны, но имеют свой круг задач, для выполнения которых подходят лучше остальных систем. Учитывая все это, вряд ли гонка вооружений вышла на принципиально новый уровень.
Алина Пашина: Договор по ПРО был денонсирован США еще в 2002 году, а ДСНВ истек. Формальных рамок для обсуждения противоракетной обороны фактически не осталось. Нужны ли новые договоренности или хотя бы политические обязательства именно по ПРО – особенно с учетом того, что региональные системы, как на Ближнем Востоке, становятся все более автономными и технологически сложными? Или тема ПРО обречена оставаться «вечным переговорным тупиком»?
Олег Криволапов: Есть параметры ПРО, которые можно ограничить: численность и расположение перехватчиков НПРО, в том числе мобильных; географические ограничения для мобильных морских и наземных средств региональной ПРО; моратории на разрушительные противоспутниковые испытания и на развертывание орбитальных систем перехвата ракет. И есть параметры ПРО, которые ни одна из сторон не согласится ограничить: численность и расположение сенсоров всех типов базирования – космических, наземных, морских, воздушных; неразрушительные противокосмические средства – ослепляющие лазеры, средства радиоэлектронной борьбы; растущая интеграция наступательных и оборонительных систем вооружений; качественное развитие сенсоров, перехватчиков и боевых информационно-управляющих систем ПРО; доктрина упреждающих неядерных ударов, легализованных как часть общей стратегии ПРО. Проблема в том, что к времени, когда РФ и США придут к необходимости ограничения ПРО, им придется учесть обстановку, изменившуюся со времен, когда они последний раз обсуждали эту тему с намерением выработать конкретное соглашение. Это был 1997 г., когда обе стороны поняли для себя, как разграничить стратегическую ПРО и нестратегическую ПРО. В обозримом будущем вопрос разграничения будет еще тяжелее решить, потому что эти два вида ПРО будут тесно интегрированы между собой и с системами для защиты от крылатых ракет большой дальности, а противоракета региональной ПРО SM-3 Block IIA была испытана против ракеты-мишени с характеристиками МБР еще в 2020 г. Кроме того, системы нестратегической ПРО будут тесно связаны в единые архитектуры с наступательными ракетами с дальностью менее 5500 км различных типов базирования на региональном уровне. Причина тому – почти неизбежный количественный недостаток перехватчиков относительно численности арсеналов наступательных ракет. Как следствие – включение в меры ПРО еще и упреждающих ударов по изготовившемуся к атаке противнику: его пусковым установкам и мобильным носителям ракет до пуска их ракет, а также после пуска – уничтожение самих этих пусковых установок. В частности, США на практике пытались это исполнять в рамках ударов по Ирану в марте 2026 г. Все это не означает отсутствия перспектив достижения договоренностей по ограничению наступательных и оборонительных систем. Вероятно, это, как всегда в таких случаях, потребует от обеих сторон политически сложных решений.
Ключевые слова: ПРО; Ближний Восток
AC
E16/SHAH – 26/05/27
