Эксклюзивное интервью
Как известно, 22 апреля министр обороны ФРГ Борис Писториус представил общественности первую в современной истории страны военную стратегию, цель которой – превращение бундесвера в сильнейшую конвенциональную армию в Европе. Эта стратегия – закономерное продолжение предложений, провозглашенных еще федеральным канцлером Олафом Шольцем в рамках политики «смены эпох», и концептуальное оформление идеи милитаризации Германии, выдвинутой текущим федеральным канцлером Фридрихом Мерцем.
В российском экспертном сообществе подобное поведение германского правящего класса довольно справедливо окрестили так называемым «синдромом внуков», когда потомки побежденных во Второй мировой войне нацистов пытаются взять реванш. Эти и многие другие вопросы, в том числе о военной ядерной программе ФРГ ПИР-Центр обсудил с Дмитрием Даниловым, заведующим отделом европейской безопасности Института Европы РАН, кандидатом экономических наук, профессором кафедры интеграционных процессов МГИМО МИД России, членом экспертного совета ПИР-Центра с 2011 года.
Интервью провел Герман Селявин, член Сообщества «Под знаком ПИР», выпускник совместной магистерской программы МГИМО И ПИР-Центра «Международная безопасность».
Герман Селявин: Считаете ли Вы, что в перспективе действия нынешнего правительства, направленные на милитаризацию страны и создание сильнейшей конвенциональной армии в Европе, в дальнейшем получат развитие? Может ли это в итоге привести современную Германию к обретению ядерного статуса?
Дмитрий Данилов: Совершенно правильно было сказано, что Германия шла по этому пути довольно давно. До стратегии Писториуса можно вспомнить «Белую книгу» бундесвера 2016 года, где впервые было четко зафиксировано, что Германии необходимо укреплять жесткую составляющую безопасности и развивать вооруженные силы по всем направлениям, включая количественное расширение. Однако в Германии это считали во многом вынужденным шагом.
Дело даже не в реакции на обозначенную Евроатлантикой российскую угрозу, особенно в то время, в середине 2010-х годов, когда и в Европейском союзе, и в НАТО проходила качественная переоценка так называемого российского вызова. Берлин, по существу, был вынужден в изменившейся ситуации подтвердить готовность взять на себя лидерство в Европе, включая существенное увеличение вклада в коллективную оборону. Но уже тогда возникали сомнения относительно того, насколько укрепление обороноспособности ФРГ позволит занять или укрепить лидирующую роль Германии в Европе и вовсе можем быть обеспечено. С тех пор времена изменились, но установки остались прежними, и нынешнее немецкое правительство довольно четко следует этому курсу, претворяя его в практические планы и военные реформы, в частности, заявляя об увеличении численности бундесвера на 50%. Но подобные цифры все‑таки лукавы. Остаются сомнения в том, насколько Германия способна обеспечить эту цель реальными мобилизационными ресурсами.
Политическая ситуация складывается неблагоприятно для нынешнего политического руководства Германии, поскольку усиливается недоверие населения к планам Мерца по милитаризации страны и внутриполитическая критика его правительства.
Берлин фактически пока не говорит о том, каким образом будет достигнута повышенная планка в четверть миллиона военнослужащих в бундесвере. Для этого необходима глубокая реформа вооружённых сил, включая, очевидно, переход к смешанной системе комплектования, то есть частичный возврат к призыву. На её планирование также давят существенные политические и финансовые ограничения, которые сдерживают намерение Германии двигаться по этому пути.
Герман Селявин: На этом фонестремится ли Германия как и прежде к лидерству в Европе? Поскольку с одной стороны руководство страны заявляет о решимости обеспечить свои лидерские позиции в Европе, включая планы оборонного укрепления ЕС, а, с другой стороны существует достаточно много проблем, которые связаны не только с реальным потенциалом и ресурсами страны, но и с пробуксовкой и неэффективностью внешнеполитической машины Евросоюза.
Дмитрий Данилов: Очевидная проблема – разбалансированность системы ответственного лидерства внутри Европы. Конфигурация Париж–Берлин–Лондон, которая начала складываться как политический ответ на так называемую российскую угрозу, теперь озвучивается из Брюсселя по-иному, как прямая агрессия против Европы, которая требует мобилизации всех ресурсов сдерживания.В этой ситуации евротреугольник расшатался, если он вообще существовал. C одной стороны, интересы в каждом его угле слишком различны. С другой стороны, неясно, каким образом политическое планирование Германии может совмещаться с политическими амбициями партнеров Мерца – Макрона и Стармера. Ясно, что в тандеме Франция–Германия Макрон никогда не видел Берлин в качестве лидера. Напротив, он хотел использовать эту связку для выведения Франции на лидирующую позицию. Как Германия в таком случае может выстраивать стратегию своей ведущей роли в «Европе обороны»?
Эти конкурирующие амбиции и интересы существенно ослабляют возможности европейского сотрудничества и конкретного планового строительства в согласованных форматах.
Если говорить о Лондоне, то уже давно стало понятно, что позиции Стармера ослабевают – кресло под ним зашаталось. И сейчас те прогнозы, которые давались по поводу политического будущего Стармера и его партии ещё в конце прошлого года, сбываются.
Стармер поэтому не был для Берлина опорной фигурой конструкции продвижения к европейской обороне – тем более под немецким лидерством. Но это, в свою очередь, ослабляет и позиции самого федерального канцлера, которые и так достаточно пошатнулись в последнее время – рейтинги падают. Неизбежное ослабление его основных партнеров в Европе еще больше ударит и по германскому правящему классу в нынешней ситуации.
Поэтому перспективы лидерства Германии с опорой на приоритетных партнеров, в качестве которых обозначены Франция и Великобритания, сейчас выглядят еще более проблематичными, чем десятилетие назад при других лидерах. Ситуация усугубляется кризисными явлениями в самой Германии, которая сталкивается с эрозией социально‑политической и социально‑экономической устойчивости. Понятно, что эти кризисные обстоятельства крайне сужают возможности для финансово‑экономического обеспечения планов германской милитаризации.
Если Германия Ф. Мерца планирует выходить на установленные параметры милитаризации, то это станет ещё одним существенным фактором раскола в германских политических элитах и, вполне прогнозируемо, приведёт к усилению общественного давления на власти. Поэтому, когда мы говорим о нынешних планах ФРГ, нужно иметь в виду, что прогнозный или сценарный анализ развития этого вектора неизбежно должен включать оценку перспектив сохранения хотя бы относительной внутренней устойчивости Германии. И немцы это понимают: и общество и партийно-политические элиты, особенно в условиях острого внутриполитического и электорального противоборства.
Совершенствование оборонного потенциала Германии рассматривается на двух взаимосвязанных направлениях: во‑первых, укрепление территориальной обороны Германии, во‑вторых встраивание оборонного строительства в контекст более активного вклада Германии в так называемый Европейский союз.
Герман Селявин: Каким образом Берлин намерен реализовать данные планы? Ведь вопрос усложняется тем, что речь идет не об альтернативе НАТО, а о формировании европейского столпа организации, что неизбежно трансформирует трансатлантические отношения. Между тем политический и оперативный потенциал Германии для лидерства в таком проекте пока выглядит недостаточным.
Дмитрий Данилов: Если рассматривать потенциальную европейскую оборонную автономию, то неизбежно одним из ключевых факторов анализа её перспектив является ядерный фактор. То есть, упрощённо, нужно задаться вопросом: а сможет ли Европа самостоятельно обеспечить стратегическое сдерживание России, опираясь на собственные возможности без американского ядерного зонтика? Без ответа на этот вопрос о германском лидерстве в ЕС, даже при гипотетическом сценарии успешной оборонной мобилизационной стратегии, говорить не приходится.
Другими словами, для европейской оборонной автономии необходимо германское лидерство, но Германия его обеспечить не может, особенно потому, что для «Европы обороны», заточенной на сдерживание России, был бы необходим собственный ядерный потенциал.
Вопрос о том, возможна ли вообще европейская оборонная автономия без качественного изменения ядерной компоненты европейских или будущих европейских вооружённых сил, является ключевым.
Герман Селявин: Сможет ли Европа самостоятельно обеспечить стратегическое сдерживание России, опираясь на собственные возможности без американского ядерного зонтика?
По существу, я думаю, это невозможно, по крайней мере, в обозримой перспективе. Любые гипотетические сценарии и планы должны быть рассмотрены с точки зрения формирования инструментария для достижения этих целей, а именно оперативный и институциональный потенциал. И с тем, и с другим в Европе большие проблемы.
С институциональным потенциалом в Европе научились справляться, техно-бюрократические схемы совершенствуются, но процесс выработки и принятия решений в ядерной сфере не дает возможности рассматривать европеизацию ядерных сил Франции и Великобритании как возможную перспективу.
Макрон предложил подобное направление. Но давайте будем честны: Макрон очень часто выдвигал инициативы именно для того, чтобы каким‑то образом продемонстрировать свою активность и укрепить личные политические позиции внутри Европы, но без перспективы их реализации. Это, кстати говоря, ещё больше бьёт по его лидерским позициям.
Герман Селявин: Говоря о сценариях, представим, что перед Макроном встаёт вопрос: что конкретно означала бы возможность опоры партнёров Франции на её ядерный потенциал? Самой Франции для этого было бы, прежде всего, необходимо изменить доктринально‑концептуальные установки в сфере ядерного планирования. Готов ли Э. Макрон или Франция изменить свою ядерную доктрину, чтобы поделиться с европейскими партнёрами ответственностью и рычагами принятия решений о применении французского ядерного оружия?
Дмитрий Данилов: Допустим, Франция пойдёт по пути европеизации своих ядерных сил, и будет сформулирована какая‑то концепция, одобренная Евросоюзом.
Тогда гипотетически можно рассмотреть два варианта с точки зрения стратегического планирования применения ядерных сил: первый и маловероятный: та или иная страна, например Германия или Польша, будет каким‑то образом влиять на процесс принятия стратегических решений Франции. Второй вариант противоположный и тоже недостижимый: Германия разрабатывает со своими партнерами Францией или Великобританией совместные планы стратегического характера по применению ядерного оружия. При этом принципиальное решение в этой сфере остается, конечно, за ядерными европейскими государствами, а Берлин остаётся ассоциированным наблюдателем.
Поэтому невозможно говорить о стратегическом лидерстве Германии, не выстроив перспективу её ясного прямого участия в процессе выработки и принятия не только политических, но, главное, военно‑оперативных решений в рамках еврообороны. Понимая всю ограниченность возможностей продвижения к такому горизонту, назовём его европеизацией ядерных сил и подключением к этому Германии, всё же важно рассматривать это в сценарном анализе, особенно с учётом фактической способности ФРГ в кратчайшие сроки создать ядерное оружие.
Когда мы говорим о процессе принятия решений, важно видеть разницу между Францией и Великобританией.
Великобритания входит в группу ядерного планирования НАТО и в этом отношении завязана на стратегическое планирование Соединенных Штатов Америки. То есть Великобритания не обладает полным суверенитетом в процессе собственного ядерного планирования. Тем более она не может ретранслировать эти возможности в Европу, каким‑то образом передавая или делясь ими с партнерами.
Другое дело – Франция.
Герман Селявин: Париж вернулся при Саркози в интегрированную военную структуру НАТО, но в силу своей ядерной доктрины по-прежнему не входит в группу ядерного планирования и сохраняет свою ядерную автономию. И для Франции это очень серьезный политический и стратегический капитал. Заинтересована ли она делиться с кем‑то этим потенциалом, и, следовательно, намерена ли изменить ключевые установки своей ядерной доктрины, потеряв тем самым этот капитал автономии?
Дмитрий Данилов: Такой сценарий, хотя и маргинальный, полностью исключить нельзя. Но это не повлияло бы на перспективы наделения европейской автономии собственным ядерным измерением – без которого невозможно достижение тех ключевых, или основополагающих, целей, на которые эта автономия ориентирована. В данном случае – самодостаточное сдерживание прогнозируемой агрессии со стороны России или предотвращение полномасштабного военного конфликта в Европе.
Эволюция Европы или Европейского союза в направлении укрепления ядерного сдерживания неизбежно была бы воспринята многими государствами Европы как кардинальный подрыв их суверенитета – их национального суверенитета и возможности влиять на стратегические решения, имеющие критически важное значение для европейских государств. Перспектива ядерной европеизации подрывала бы в целом нынешнюю политическую и правовую организацию Европейского союза. Подобные проекты не нашли бы понимания во многих европейских столицах, а также обострили бы фактически не решаемый вопрос британского участия в организации еврообороны и процессе принятия стратегических решений.
Вот обобщённо то, что касается институционального уровня и процесса принятия решений в Евросоюзе и его ведущих государствах, ядерной Франции и Британии вне ЕС. Теперь посмотрим на развитие европейского оперативного потенциала в контексте лидерства и потенциала Германии.
Германия, будучи экономическим лидером Европы, одной из ведущих экономик и одним из лидеров в промышленно‑технологической сфере, включая оборонные возможности, неизбежно будет обращаться к своим европейским партнерам, включая, кстати, и довольно жёстких конкурентов в лице европейского со-тандемника – Франции, которая не готова делиться своими активами на мировом рынке вооружений.
Речь идёт о том, способна ли Германия и её партнёры перейти в режим военной экономики. Это было бы возможно только в случае кардинального пересмотра достоверного сценария российской агрессии в Европе. Только в этом случае можно было бы вводить обоснованный и обеспеченный в правовом отношении мобилизационный режим. То есть мобилизационный режим – не только в смысле укрепления вооружённых сил, но и в смысле перестройки финансово‑экономической и социальной системы.
В среднесрочной перспективе такой сценарий представить себе попросту невозможно – хотя бы потому, что он разрушил бы экономики европейских государств, в том числе Германии, потребовал бы введения совершенно иных внутренних правовых механизмов функционирования государства.
«Да, нужно готовиться к войне с Россией, и поэтому мы должны приоритизировать сферу оборонного строительства» – говорят в ЕС и островной Британии. Но при этом те же политики замалчивают то, что в обозримой перспективе цель военного поражения России недостижима и выходит за горизонт нынешнего политического и военного планирования.
Поэтому на политическом уровне, вроде бы, да – тезис о необходимости построения военной экономики поддерживается. Но ведь, по существу, речь идёт совсем не о задачах противостояния «российской агрессии» сейчас и теперь. Речь идёт о том, что важно развивать технологические и промышленные возможности, оборонно‑экономический потенциал, ВПК – но под цели, которые представляются достаточно удалёнными.
Здесь возникает вопрос: каким образом устранить эту дихотомию в планировании? С одной стороны, вроде бы необходимо – как говорят в Европе уже в ближайшем будущем, согласно официальным документам к 2030 году, а по мнению экспертов даже раньше – обеспечить европейскую готовность справиться с нападением со стороны России. С другой стороны, выстроить такой потенциал в среднесрочной перспективе не только затруднительно, но и в принципе вряд ли возможно.
Как всегда, для выхода из этого тупика европейские политики и политические руководители предлагают технологические рецепты – готовиться к войне с Россией во что бы то ни стало и поэтому приоритизировать сферу оборонного строительства. Но тогда, повторю, необходимо было бы сформировать новую систему мобилизации – мобилизации оборонного потенциала, оборонной экономики. Подчеркну слово «мобилизация».
То есть речь идёт не о калькуляции дополнительных вкладов в оборону, а о перестройке военно-промышленного комплекса до уровня половины промышленного и экономического потенциала каждой страны и, прежде всего, ведущей четвёрки ЕС – Германии, Франции, Италии, Испании.
Политические и экономические ограничения для этого понятны. Однако важно также учитывать и военно-технологические дефициты, о которых много говорят, но которые политики не афишируют, поскольку оборонно‑промышленный комплекс европейских государств или в целом Евросоюза завязан на ВПК США.
В Европейском союзе приняли планы о том, что укрепление оборонного, оборонно‑промышленного потенциала должно означать формирование такого европейского рынка вооружений, который обеспечивал бы 70% внутренних закупок вооружений, но до сих пор в европейских закупках вооружений, не считая продукции двойного назначения, доля Соединённых Штатов составляла порядка 70 %. Как же Евросоюз планирует перевернуть этот дисбаланс, поменять в бухгалтерии убыточный дебит местами с кредитом? Речь снова идет о красивых лозунгах евробюрократов: если сейчас на американские поставки оружия в Европу приходится 70%, то в будущем они предлагают обеспечить те же 70%, но уже за счет внутреннего европейского производства.
Не нужно быть серьезным специалистом в военно‑экономической области, чтобы понять, что такая смена пропорций в принципе невозможна в обозримой перспективе.
США не только сдерживали бы военно‑промышленное и технологическое усиление Европы и ее стран‑лидеров, но включили бы все имеющиеся рычаги для того, чтобы еще больше снизить способность Европы замещать американский потенциал. Несомненно, рычаги влияния на Европу американцы терять не будут: ни при Трампе, ни после Трампа.
То есть попытки Европы сегодня исходить из сценария жизнь после Трампа политически понятна, но военно-политически абсурдна, поскольку Европа не способна решить сформулированные задачи стратегической автономии. Дефицит лидерства в ЕС перерастает в дефицит лидеров, которые вынуждены подстраивать программы национального развития под иррациональные формулы евробюрократии и принятые многолетние финансовые программы и планы. Цели военно-стратегической автономии ЕС, о которых мы говорим, не могут быть обеспечены – ни в экономическом плане, ни в технологическом, ни в социальном, а следование им усиливают противостояние национальных эгоизмов и ведут к деградации социально-политических и экономических институтов коммунитарных государств-членов.
Герман Селявин: Если мы говорим о Германии, то о лидерстве в какой Европе мы можем говорить? Любая целеустановка Германии с точки зрения лидерства в оборонном прорыве Европы к новым высотам несостоятельна.
Дмитрий Данилов: Если только проект германского лидерства не перерастёт в новый проект немецкой европы. В этом контексте перспектива германского лидерства в ЕС с акцентом на военную силу стимулирует инерционные импульсы милитаризации в Европе. Однако одностороннего сдерживания не бывает. Россия должна исходить из наихудших сценариев, серьезно учитывать возрастающие риски и в этом смысле выстраивать своё военно‑политическое планирование.
В свою очередь, мы входим в очередную спираль серьезнейшей гонки вооружений. Такая инерция крайне опасна, так как она усиливает мотивацию к принятию непродуманных решений, связанных с новой континентальной эскалацией. При раскручивании такой спирали гонки вооружений и милитаризации полностью исключать возможность выхода Германии на обладание ядерным оружием вряд ли возможно.
Герман Селявин: Россия, а также МАГАТЭ, говорят о том, что при необходимости Германия обладает потенциалом создания ядерного оружия в течение месяца‑полутора. Насколько реально такое развитие событий?
Дмитрий Данилов: Если учитывать реальный потенциал Германии, стоит оценить последствия такого шага как для неё самой, так и для всей Европы и глобального мира. Вся международная правовая система в сфере стратегических вооружений была бы разрушена. Перестал бы действовать ДНЯО и другие основополагающие международные механизмы. Перестал бы быть сдерживающим фактором ДВЗЯИ и так далее, не говоря уже о других документах, связанных с конституционными нормами европейских государств и ФРГ в её новом статусе после объединения. Оценивая эти риски, можно сказать, что они выходят за пределы ответственного политического планирования. Это означало бы признание того, что его ключевая отправная опора, международная правовая система в сфере вооружений, разрушена.
Герман Селявин: В заключение хотел бы сослаться на депутата Бундестага от ХДС Родериха Кизеветтера, который в одной из недавно опубликованных статей говорил, что Германия может воспользоваться возможностью обойти такие правовые ограничения, как Договор «2+4», формально продолжая соблюдать эти обязательства, но в то же самое время стремясь к обретению национального ядерного статуса. Считаете ли Вы это реалистичным или это является просто информационным вбросом?
Дмитрий Данилов: Мне кажется, есть два ответа на этот вопрос.Утверждение о возможном подрыве Германией основ собственной государственности, в том числе Договора «2 + 4», выглядит скорее как информационный вброс.
Но есть и другая сторона медали. Наши западные визави активно используют политтехнологии и ищут обходные пути вокруг международного и гуманитарного права, которое лежит в основе, или должно лежать, в основе военного планирования. И они далеко продвинулись по пути таких политтехнологий.
Например, в НАТО принимаются политические решения, утверждаемые всеми путем консенсуса о том, что теперь альянс включил космическое пространство или киберпространство в сферу своей оперативной активности. Это автоматически влечет за собой необходимость разработки соответствующих оперативных планов, а значит, и создания системы совместного планирования действий в новых оперативных пространствах. Тут же встает принципиальный вопрос о применении статьи 5 о коллективных гарантиях и связанных с этим возможных правовых коллизиях: подобные действия, во-первых, могут расходиться с международными правовыми нормами, во-вторых – противоречить национальному законодательству стран‑участниц, будь то ФРГ, Франция или иные государства.
В НАТО выстроена специальная схема для преодоления таких затруднений: директорат по правовым и юридическим вопросам формулирует задачу найти развязки, после чего создается группа из национальных представителей – высококвалифицированных юридических специалистов, – которые собираются и ищут не способы строгого соблюдения международного права, а приемлемые правовые трактовки, технологические решения, позволяющие обосновать правомерность действий альянса и выстроить на этой основе военно‑политическое планирование.
Подобная практика применима и к отдельным национальным государствам. Так, Германия переформатировала военно‑морской штаб в Ростоке, что вызвало реакцию МИД России: было заявлено о противоречии положениям Договора «2 + 4». В ответ Германия подчеркнула, что создает не коалиционную структуру под управлением НАТО, а национальную структуру планирования с многонациональным участием. При этом в штабе действительно работают офицеры из союзнических государств, но сама Германия не рассматривает такую структуру как нарушение Договора «2 + 4».
Официальные аргументы Берлина сводятся к тому, что иностранные контингенты не размещены, а штаб не выведен на систему коллективного военного планирования НАТО. Однако здесь происходит подмена понятий: вместо создания интегрированной штабной многонациональной структуры Германия заявляет о координации своей национальной структуры с многонациональной системой военного планирования в НАТО.
В связи с этим остаются открытыми несколько важных вопросов: как подобные обходные маневры могут ударить по самой Германии изнутри, каким образом они способны повлиять на ее отношения с европейскими партнерами и США, а также насколько такие шаги действительно способствуют укреплению обороноспособности ФРГ, особенно в контексте нарратива о российской угрозе.
Ключевые слова: Ядерное нераспространение; Германия; ядерная программа Германии
NINE
E16/NOS – 26/08/17
