В последнее время в российском экспертном сообществе все более широко обсуждается милитаризация Германии. Показательным проявлением этого курса стала представленная 22 апреля 2026 года министром обороны ФРГ Борисом Писториусом первая в истории современной Германии военная стратегия, предусматривающая превращение Бундесвера в сильнейшую конвенциональную армию Европы. По своей сути этот документ стал продолжением курса на «смену эпох», обозначенного еще Олафом Шольцем, и получил дальнейшее развитие при Фридрихе Мерце. В российском экспертном дискурсе подобную трансформацию нередко характеризуют как своеобразный «синдром внуков» — стремление послевоенной Германии вновь обрести полноценную военную субъектность, несмотря на исторический опыт страны.
Однако современная германская милитаризация примечательна не только масштабами перевооружения. Все чаще возникает вопрос, где проходят ее пределы и может ли дальнейшее развитие затронуть наиболее чувствительную область — ядерное оружие. В июле Служба внешней разведки России сообщила о обеспокоенности в одном из государств НАТО проводимыми в Германии исследованиями в области специального материаловедения, физики ударных волн, ядерной и нейтронной физики [1]. По данным СВР, в них участвуют около 30 немецких университетов, а практические работы проводятся на исследовательских реакторах [1] [2]. Эти сведения сами по себе не доказывают существования военной ядерной программы, поскольку значительная часть соответствующих исследований имеет гражданское и двойное назначение. Однако появление подобных оценок на фоне масштабного перевооружения ФРГ показательно: вопрос о потенциальной германской нуклеаризации вновь выходит за пределы исключительно академической дискуссии.
Совокупность происходящих процессов заставляет вновь обратиться к вопросу о возможностях и перспективах германской ядерной программы. Германия сохраняет значительный научно-технический потенциал и одновременно наращивает военные возможности, пересматривает роль Бундесвера и обсуждает необходимость большей стратегической самостоятельности Европы. При этом она остается участником режима нераспространения и сохраняет формальный безъядерный статус. Поэтому центральным становится вопрос не столько о том, способна ли Германия технически создать ядерное оружие, сколько о том, при каких условиях потенциальная возможность может превратиться в политический выбор. Именно этому соотношению возможностей, ограничений и вероятных сценариев дальнейшего развития германской ядерной политики посвящен настоящий анализ.
Истоки германского ядерного потенциала следует искать не в политике национал-социалистического режима, а в научной традиции, сформировавшейся в Германии еще в конце XIX — начале XX века. Университеты Берлина, Геттингена, Мюнхена и Гейдельберга, а позднее Общество кайзера Вильгельма создали одну из наиболее сильных в мире школ фундаментальной физики. Именно в этой среде развивались исследования радиоактивности, квантовой физики и строения атома, однако до 1930-х годов ядерная проблематика оставалась преимущественно академической и не воспринималась как источник нового вооружения [3].
Даже открытие деления ядра урана Отто Ганом и Фрицем Штрассманом в 1938 году первоначально стало результатом фундаментальных исследований, а не частью военного проекта. Германия подошла к началу Второй мировой войны с уникальным сочетанием научных возможностей и отсутствия развитой традиции прикладной ядерной инженерии, необходимой для превращения научного открытия в масштабную военно-промышленную программу [4].
Начало войны привело к институционализации ядерных исследований, однако не к их полноценной милитаризации. Создание Уранового объединения (нем. Uranverein) осенью 1939 года было скорее попыткой государства поставить перспективное направление исследований под контроль, чем началом централизованной программы создания атомного оружия. В отличие от Манхэттенского проекта, германская программа оставалась фрагментированной: отдельные группы в Берлине, Лейпциге, Гейдельберге и Хайгерлохе работали параллельно, не имея единого инженерного плана и сопоставимой с американской системы управления ресурсами [5]. Военное руководство также не рассматривало атомный проект как средство, способное повлиять на исход войны в ближайшей перспективе. Ошибочная оценка Гейзенбергом необходимой критической массы урана дополнительно укрепила представление о практической недостижимости атомной бомбы, а отсутствие промышленной базы для масштабного обогащения урана и производства тяжелой воды делало реализацию такого проекта еще менее вероятной [6]. Союзнические диверсии, в том числе против производства тяжелой воды в Веморке, лишь усугубили уже существовавшие структурные ограничения.
Важную роль сыграл и характер отношений между учеными и государством. Немецкая научная культура сохраняла традицию академической автономии, поэтому исследования в значительной степени продолжали развиваться как лабораторные проекты, а не как элементы единой программы серийного производства оружия [7]. В 1942 году после промежуточного доклада Гейзенберга германское руководство фактически отказалось рассматривать создание атомной бомбы как задачу текущей войны. Ядерный проект был переведен в область фундаментальных исследований с неопределенными перспективами практического применения [8]. Поэтому неуспех германской программы нельзя объяснить одним фактором — эмиграцией ученых, ошибками расчетов или действиями союзников. Решающее значение имело их сочетание: отсутствие централизованного управления, ограниченность ресурсов, недостаточная промышленная база и отсутствие политической воли к мобилизации масштабных средств. Германия воспринимала ядерную проблему преимущественно как научную, тогда как США уже в условиях войны превратили ее в экзистенциальную военно-промышленную задачу [9].
Послевоенное развитие Германии сформировалось уже под влиянием принципиально иной политической логики. Федеративная Республика одновременно стремилась восстановить научно-технический потенциал и должна была учитывать опасения союзников относительно возможного возрождения германского милитаризма. При этом в немецком научном сообществе сохранялось убеждение в необходимости развития гражданской атомной энергетики как основы технологического и энергетического развития страны [10]. В результате возник своеобразный компромисс: Германия получила возможность создавать собственную атомную инфраструктуру, но ее военное применение было с самого начала политически табуировано. В 1955 году началось формирование государственной системы управления атомной отраслью, а уже 12 апреля 1957 года ведущие немецкие физики — Отто Ган, Вернер Гейзенберг, Хайнц Майер-Лейбниц и Фридрих Карл Вайцзеккер — публично выступили против создания или приобретения Федеративной Республикой ядерного оружия. Геттингенское обращение стало важной вехой формирования послевоенной германской модели ядерного самоограничения[11].
При этом отказ от оружия не означал отказа от развития наиболее сложных ядерных технологий. В 1950–1970-х годах Германия создала широкую сеть исследовательских институтов и реакторов, а ее программа охватывала практически все основные направления гражданского атома. Особое значение приобрели исследования плутониевых технологий и замкнутого топливного цикла. В 1960 году был создан Европейский институт трансурановых элементов, а позднее Германия участвовала в разработке реакторов-размножителей на быстрых нейтронах. В Карлсруэ в 1971 году был введен в эксплуатацию опытный завод по переработке плутония, а в 1986 году в немецком реакторе впервые использовано МОХ-топливо [12]. Параллельно развивались технологии обогащения урана. Все эти направления имели гражданское обоснование, прежде всего связанное с эффективностью использования ядерного топлива, однако объективно относились к технологиям двойного назначения и формировали значительную технологическую базу, потенциально применимую и в военной сфере.
Неоднозначный характер имели и некоторые исследования, связанные с физикой ядерного взрыва. С середины 1960-х годов в Германии изучалось воздействие радиации и электромагнитного импульса на военную технику, проводились исследования плазмы, ударных волн и динамики взрыва. Часть этих работ могла иметь значение для понимания физических процессов, лежащих в основе ядерного оружия, однако они осуществлялись в рамках более широких исследований обычных вооружений и не свидетельствуют сами по себе о существовании германского оружейного проекта. Ввиду закрытости части документов сегодня невозможно установить точный масштаб подобных исследований. Поэтому корректнее говорить о формировании научно-технических компетенций двойного назначения, чем о доказанной подготовке Германии к созданию собственного ядерного оружия.
Вместе с тем исторический опыт показывает, что отсутствие национального оружия не означало полного исключения Германии из ядерной политики Запада. ФРГ после войны оставалась одновременно важнейшим элементом обороны НАТО и государством, чье потенциальное превращение в самостоятельную ядерную державу вызывало опасения у союзников. В 1950–1960-х годах руководство ФРГ стремилось получить максимально широкое участие в ядерной политике Альянса, включая механизмы принятия решений и совместного контроля [13]. Система «двойного ключа», при которой американские ядерные боеприпасы размещались на территории ФРГ, а немецкие вооруженные силы сохраняли возможность их доставки, позволила совместить участие Германии в ядерном сдерживании с отказом от собственного арсенала. Аналогичным образом проект многосторонних ядерных сил НАТО рассматривался Бонном как способ увеличить политическое влияние, тогда как для США он служил инструментом предотвращения самостоятельной германской нуклеаризации [14].
Таким образом, германский ядерный выбор с самого начала определялся не отсутствием возможностей, а сочетанием политических ограничений и альтернативных механизмов обеспечения безопасности. ФРГ постепенно создала развитую научную и промышленную базу и в определенный период обладала компетенциями практически по всему ядерному топливному циклу, однако сознательно не превратила их в национальную военную программу. Именно поэтому Германия стала одним из наиболее показательных примеров «виртуального ядерного государства»: технологическая возможность существовала, но политическая воля к созданию оружия отсутствовала. Как показывают исследования, устойчивость этого выбора обеспечивалась американскими гарантиями безопасности, интеграцией в НАТО, европейской интеграцией и глубокой трансформацией немецкой политической культуры после Второй мировой войны. При радикальном изменении этих условий вопрос о восстановлении германского ядерного потенциала теоретически мог бы вновь приобрести политическое значение, однако исторически именно сочетание технологической способности и политического самоограничения стало определяющей чертой германской модели.
Современный научно-технический потенциал Германии представляет собой противоречивое сочетание значительных сохранившихся компетенций и последовательного демонтажа собственной ядерной инфраструктуры. В послевоенный период ФРГ создала полноценную научно-промышленную базу, включавшую исследовательские центры в Гархинге, Карлсруэ, Юлихе и Гестахте, предприятия топливного цикла и широкую сеть атомных электростанций [15]. Особое значение имели исследования переработки отработавшего топлива и плутония, а после создания в 1969 году конгломерата Urenco — развитие газоцентрифужного обогащения урана на предприятии в Гронау. В период наибольшего развития атомной энергетики Германия обладала практически всеми ключевыми элементами гражданской ядерной инфраструктуры, что объективно создавало значительный потенциал технологий двойного назначения.
Однако в последующие десятилетия эта система начала последовательно сокращаться. Экономические проблемы, рост стоимости атомных проектов, нерешенный вопрос обращения с отходами и усиление общественного неприятия ядерной энергетики привели к постепенному отказу от ее дальнейшего развития. После аварий на «Три-Майл-Айленд» и Чернобыльской АЭС антиядерные настроения в Германии значительно усилились, а коалиционное соглашение СДПГ и «Зеленых» 1998 года закрепило курс на прекращение использования атомной энергии [16]. После «Фукусимы» в 2011 году этот процесс был ускорен: восемь реакторов были немедленно остановлены, а остальные постепенно выведены из эксплуатации. В апреле 2023 года были закрыты последние немецкие АЭС. Таким образом, Германия практически ликвидировала собственную промышленную ядерную энергетику, а значительная часть оставшихся ресурсов отрасли была переориентирована на демонтаж объектов, обращение с отходами и обеспечение ядерной безопасности.
Наиболее важным с точки зрения потенциальной военной программы остается вопрос о наличии расщепляющихся материалов. Единственным действующим объектом Германии по обогащению урана является предприятие в Гронау, входящее в международный консорциум Urenco [17]. В настоящее время оно работает в рамках гражданского топливного цикла и находится под международным контролем, однако сама технология газоцентрифужного обогащения относится к числу наиболее чувствительных технологий двойного назначения. Одновременно Германия располагает определенным количеством высокообогащенного урана, используемого в исследовательском реакторе FRM-2 в Гархинге. В то же время другая потенциальная ветвь топливного цикла — переработка отработавшего ядерного топлива — практически полностью утрачена. Германия больше не располагает промышленными предприятиями, позволяющими самостоятельно выделять плутоний, а отработавшее топливо перерабатывается за рубежом. Полученные из Франции и Великобритании стеклованные отходы размещаются в сертифицированных контейнерах в Горлебене и на площадке Zwischenlager Nord. Остальное ОЯТ хранится в централизованных хранилищах в Ахаусе и Рюбленде [18]. Именно отсутствие собственного перерабатывающего комплекса является одним из главных ограничений германского ядерного потенциала.
Согласно схеме 1, по сравнению с другими технологически развитыми странами — такими как Россия, Великобритания и Франция — Германия практически не располагает потенциалом по выделению плутония.
Не менее специфическим является положение Германии в отношении средств доставки. В период холодной войны ФРГ обладала значительным количеством систем, способных использовать американское ядерное оружие, включая ракеты Pershing-1A и авиацию двойного назначения. После ликвидации ракет средней и меньшей дальности эта инфраструктура была практически полностью демонтирована. Сегодня Германия не располагает собственными баллистическими или крылатыми ракетами, предназначенными для доставки ядерных боеприпасов, однако сохраняет авиационный компонент ядерного участия НАТО. На авиабазе Бюхель находятся американские авиабомбы B61, а Люфтваффе участвуют в соответствующих совместных миссиях. Старые Tornado постепенно заменяются американскими F-35A, способными нести современные варианты B61. Это означает, что Германия не обладает собственным ядерным оружием, но сохраняет подготовленный военный контур его применения в рамках союзнической системы.
Особенность данной системы заключается в разграничении политического и технического контроля. Немецкие вооруженные силы обеспечивают часть инфраструктуры и располагают средствами доставки, однако сами ядерные боеприпасы остаются под контролем США. Их применение возможно только в рамках процедур НАТО (т.н. совместные ядерные миссии НАТО (СЯМ)) и при соответствующем американском политическом решении. Германия, таким образом, получает возможность участвовать в ядерном сдерживании, не обладая национальным арсеналом и не принимая самостоятельно решение о применении ядерного оружия [19]. С точки зрения потенциальной национальной программы это одновременно является преимуществом и ограничением: страна сохраняет определенные военные компетенции, но не имеет собственного комплекса «боезаряд — носитель — система управления».
Серьезным ограничением остается и состояние кадровой базы. Германия продолжает обладать сильными университетскими школами в области ядерной физики и инженерии, в частности в Мюнхене, Карлсруэ и других научных центрах. Однако значительная часть прежней инфраструктуры была закрыта или переориентирована. Современные исследования сосредоточены преимущественно на ядерной безопасности, радиационной защите, ядерной криминалистике, обращении с отходами и фундаментальной физике. Дополнительным фактором выступает распространенная в немецких университетах и исследовательских учреждениях «цивильная оговорка», ограничивающая участие научных коллективов в разработках военного назначения [20]. В целом, в ФРГ поддерживается разветвлённая система научных фондов, наиболее значимыми из которых являются общество Фраунгофера, Университеты Лейбница и другие научные организации. Большинство таких фондов получают дотации от частных компаний. Германия сохраняет высокий общий уровень научной квалификации, но практически лишилась специализированной среды, ориентированной на создание ядерного оружия.
При этом демонтаж гражданской атомной энергетики не сопровождался полной утратой промышленно-технологического потенциала. Германия сохранила отдельные ядерные объекты, производство оборудования и участие в международных топливных циклах, а ее машиностроение, электроника и материаловедение обеспечивают широкую базу технологий двойного назначения. Дополнительным фактором стало стремительное расширение оборонной промышленности. Рост заказов Rheinmetall, MBDA и других компаний сопровождается увеличением производственных мощностей и развитием технологий ракетного, высокоточного и другого сложного вооружения [21]. Это не означает наличия германской ядерной программы, однако показывает, что страна располагает промышленными возможностями для создания сложных систем доставки и способна при изменении политических приоритетов быстро наращивать соответствующие компетенции.
Таким образом, современный германский потенциал нельзя оценивать исключительно через количество сохранившихся ядерных объектов. Германия утратила значительную часть полноценного топливного цикла и коммерческой атомной энергетики, не имеет собственного производства плутония и национальных ядерных средств доставки. Одновременно сохраняются технологии обогащения, исследовательские мощности, квалифицированные специалисты, развитая промышленность и непосредственное участие в ядерном сдерживании НАТО. В результате ФРГ располагает не готовым военным ядерным потенциалом, а совокупностью разрозненных технологических возможностей, которые в случае фундаментального изменения политического курса могли бы стать основой для его восстановления.
Однако важнейшим препятствием остается система международного и национального контроля. Германия является участником ДНЯО, а ее чувствительные ядерные объекты находятся под контролем МАГАТЭ и Евратома. Обогащение урана, использование ядерных материалов и деятельность исследовательских объектов сопровождаются системой учета, инспекций и национального регулирования [22] [23]. Поэтому возможное создание Германией собственного оружия потребовало бы не только восстановления утраченной инфраструктуры, но и радикального политического решения, означающего пересмотр действующих международных обязательств. Именно поэтому нынешнее положение ФРГ правильнее характеризовать как сохранение ограниченного латентного потенциала: технологическая база для отдельных элементов ядерной программы существует, но сама инфраструктура и политико-правовая система государства пока ориентированы на предотвращение ее военного использования.
Современное отношение Германии к ядерному оружию определяется противоречием между сохранением международных обязательств и изменением стратегической среды. Отказ ФРГ от самостоятельного ядерного потенциала был закреплен ДНЯО, а после объединения страны — и договором «2+4». Однако исторически этот отказ никогда не означал полного дистанцирования Германии от ядерной политики. Напротив, ФРГ одновременно выступала сторонником нераспространения и участвовала в системе ядерного сдерживания НАТО. Такая модель позволила Берлину пользоваться преимуществами американского «ядерного зонтика», не создавая собственного арсенала [24].
Особое значение имеет договор «2+4», закрепивший отказ объединенной Германии от производства, владения и распоряжения ядерным оружием. Тем самым безъядерный статус оказался связан не только с ДНЯО, но и с международно-правовой конструкцией, лежащей в основе современной германской государственности. Вместе с тем последующая эволюция внешней политики ФРГ показывает, что ее военная роль постепенно расширялась. Участие Бундесвера в операциях на Балканах, а затем в других миссиях НАТО свидетельствовало об отходе от исключительно оборонительной модели. Параллельно Германия выступала за снижение роли ядерного оружия и продвижение разоружения. В этом проявилась характерная для ФРГ двойственность: расширяя собственные военные возможности, она одновременно стремилась сохранить политический образ государства, ориентированного на нераспространение и контроль над вооружениями [25].
Изменение международной обстановки постепенно сделало эту модель менее устойчивой. После окончания холодной войны в Германии исходили из предположения о снижении роли ядерного оружия в Европе, однако рост напряженности с Россией, усиление Китая и изменение приоритетов США вернули ядерное сдерживание в центр европейской безопасности. Для Германии это особенно чувствительно, поскольку ее территория традиционно рассматривается как один из потенциальных театров военной эскалации, тогда как собственными средствами ядерного сдерживания страна не располагает [26]. Одновременно усиление Китая и смещение американского внимания в Индо-Тихоокеанский регион повышают зависимость европейских государств от решений, принимаемых за пределами Европы. В результате вновь возникает вопрос о том, насколько устойчивы прежние гарантии безопасности и не потребуется ли Европе большая стратегическая автономия [27].
Переломным моментом стало начало специальной военной операции на Украине в 2022 году. После этого российский ядерный потенциал занял значительно более заметное место в германском политическом и экспертном дискурсе. Ядерная тематика, остававшаяся в значительной степени табуированной после окончания холодной войны, вновь стала рассматриваться как непосредственная составляющая национальной безопасности. Одновременно кризис вокруг Украины сопровождался дальнейшей деградацией прежней системы контроля над вооружениями, что усилило ощущение стратегической неопределенности. При этом даже сторонники более осторожной оценки российской политики признают, что возвращение ядерной риторики в европейскую повестку неизбежно влияет на стратегическое мышление Германии [28].
Однако реакция Берлина пока не свидетельствует о непосредственном движении к созданию национального оружия. Напротив, Германия укрепляет участие в ядерной миссии НАТО. Закупка F-35 для замены Tornado стала не только техническим решением, но и политическим сигналом: ФРГ признает сохранение ядерного сдерживания необходимым элементом европейской безопасности. Одновременно растет интерес к европейскому измерению ядерного сдерживания, прежде всего к возможной роли Франции и Великобритании. Такой подход позволяет Германии искать дополнительные гарантии, не переходя наиболее опасную политическую и правовую границу — создание собственного арсенала.
Особое значение имеет отношение к США. Именно американские гарантии на протяжении десятилетий компенсировали Германии отказ от национального ядерного оружия. Поэтому сомнения в долгосрочной надежности американского обязательства автоматически повышают интерес к альтернативным механизмам. Политика Дональда Трампа, его требования к европейским союзникам и возможное перераспределение американских стратегических ресурсов усилили дискуссию о «разрыве сцепки» между безопасностью Европы и интересами США [29]. В немецком экспертном сообществе все чаще обсуждается европейская стратегическая автономия, включая ее ядерное измерение. Но даже в этом случае речь пока идет прежде всего о совместном использовании или политической поддержке французского и британского потенциалов, а не о создании немецкой бомбы.
Внутриполитическая дискуссия также остается далекой от консенсуса в пользу национальной нуклеаризации. Левые и значительная часть «Зеленых» традиционно выступают за ядерное разоружение и прекращение американского ядерного присутствия [30]. СДПГ занимает более осторожную позицию, признавая конечной целью мир без ядерного оружия, но одновременно связывая нынешнюю политику с обязательствами перед НАТО. ХДС/ХСС и другие представители более консервативного спектра подчеркивают необходимость сохранения ядерного сдерживания как элемента национальной и европейской безопасности. Показательно, что даже дискуссии о возможном европейском ядерном оружии вызывают серьезные разногласия: одни политики рассматривают его как необходимое условие стратегической автономии Европы, другие считают подобный проект опасной эскалацией.
При этом границы германской дискуссии постепенно расширяются. Показательна эволюция «Зеленых», первоначально сформировавшихся как часть антиядерного движения. Переход партии от жесткого пацифизма к более прагматичному отношению к вопросам обороны уже изменил ее позицию по участию Германии в системе ядерного сдерживания. Наиболее далеко в этом отношении зашел бывший министр иностранных дел Йошка Фишер, который в 2023 году публично допустил возможность обладания Германией собственным ядерным оружием [31]. Само по себе это заявление не означает изменения партийной или государственной политики, однако показывает, что вопрос, ранее практически исключенный из политической дискуссии, вновь становится предметом серьезного обсуждения.
Поведение политических элит ярко проявляется и в выступлении Германии на Обзорной конференции ДНЯО 2026 года. Оно отражает более широкий процесс трансформации немецкой внешней и оборонной политики после 2022 года. Немецкая дипломатия постепенно отходит от прежнего акцента на пацифизме и всё активнее интегрирует в свою риторику категории военного сдерживания, стратегической конкуренции и кризисного управления. При этом сама Германия продолжает рассматривать ДНЯО как основу международного порядка, однако уже не столько как инструмент постепенной ликвидации ядерного оружия, сколько как механизм предотвращения дальнейшего разрушения глобальной системы безопасности [32].
При этом общественное мнение остается значительно более осторожным. Германия сохраняет сильную антиядерную политическую культуру, сформированную протестами против размещения ракет в годы холодной войны и многолетним влиянием пацифистских движений. Большинство граждан традиционно поддерживает международное ядерное разоружение и выступает против появления новых арсеналов [33]. Поэтому политическая элита сталкивается с очевидным ограничением: рост внешних угроз способен расширять дискуссию о ядерном сдерживании, но пока не создает общественного запроса на национальную ядерную программу.
В результате Германия находится в промежуточном положении. Изменение международной обстановки постепенно разрушает прежнее ощущение полноценности американских гарантий и расширяет пространство для обсуждения ядерного фактора, однако ДНЯО, договор «2+4», участие в НАТО и устойчивая антиядерная культура продолжают ограничивать возможность самостоятельной нуклеаризации. Поэтому наиболее вероятным направлением остается не создание германского арсенала, а поиск дополнительных форм европейского ядерного сдерживания при сохранении формального безъядерного статуса ФРГ. Именно это противоречие между растущей потребностью в стратегической автономии и нежеланием пересматривать фундаментальные обязательства определяет современные пределы германского ядерного выбора.
Изменение военно-политической обстановки в Европе постепенно заставляет Германию пересматривать те элементы системы безопасности, которые еще недавно воспринимались как практически неизменные. При этом речь пока не идет о готовности Берлина отказаться от безъядерного статуса. Скорее, меняется само понимание того, каким образом этот статус должен сочетаться с обеспечением национальной безопасности в условиях ослабления прежних гарантий. Именно здесь возникает пространство для нескольких возможных направлений дальнейшего развития германской политики.
Наиболее устойчивой перспективой остается сохранение ФРГ в качестве неядерного государства. Даже заметное расширение дискуссии о ядерном сдерживании пока не сопровождается формированием политического консенсуса в пользу собственного арсенала. Артем Соколов оценивает вероятность появления у Германии ядерного оружия примерно в три балла из десяти, а Александр Павлов — лишь в один-два балла. Подобные оценки объясняются не только действующими международными обязательствами, но и отсутствием общественной поддержки, высокой стоимостью восстановления соответствующей инфраструктуры и необходимостью серьезной перестройки всей системы оборонного планирования.
Вместе с тем устойчивость этой модели во многом будет зависеть от дальнейшего развития отношений Германии с США. Если американские гарантии безопасности сохранятся, необходимость в самостоятельном ядерном потенциале останется ограниченной. При их дальнейшем ослаблении ситуация может измениться, однако и тогда наиболее естественным для Берлина направлением станет поиск европейской альтернативы, а не немедленный переход к национальной нуклеаризации. В этом отношении показательно, что в экспертной дискуссии гораздо больше внимания уделяется перспективам европейского ядерного сдерживания.
Именно усиление европейского измерения может стать наиболее вероятной формой постепенной трансформации германской политики. Алексей Арбатов оценивает вероятность формирования общеевропейских механизмов ядерного сдерживания значительно выше, чем перспективу появления у Германии собственного оружия [34]. Такой вариант соответствует и политической логике Берлина: Германия получает возможность увеличить свое влияние на стратегическую безопасность Европы, одновременно сохраняя формальный безъядерный статус. Практически это могло бы выражаться в более тесном взаимодействии с Францией и Великобританией, расширении консультаций по вопросам ядерного планирования и дальнейшем участии в соответствующей инфраструктуре НАТО.
Однако европейское ядерное сдерживание не следует отождествлять с передачей Германии самостоятельного доступа к ядерному оружию. Как следует из оценок Александры Зубенко и Артема Соколова, Франция вряд ли согласится отказаться от национального контроля над своим арсеналом. Для Парижа ядерное оружие остается одним из ключевых атрибутов стратегического суверенитета. Поэтому наиболее реалистичной выглядит модель, при которой Германия будет участвовать в выработке общей европейской позиции и обеспечивать значительную часть необходимых ресурсов и инфраструктуры, но не получит собственного «ядерного щита» в национальном смысле.
На этом фоне создание самостоятельного германского арсенала выглядит уже не следующим этапом, а качественно иным вариантом развития событий. Алексей Арбатов признает, что Германия обладает необходимой научно-технической базой, однако наличие соответствующих возможностей не означает политической готовности ими воспользоваться. Для создания полноценного ядерного потенциала потребовалось бы не только производство боезарядов, но и формирование системы их хранения, управления, доставки и постоянного обслуживания. Александр Павлов обращает внимание именно на эту комплексность задачи, тогда как Дмитрий Данилов связывает ее с необходимостью значительно более масштабной мобилизации экономических и политических ресурсов.
Кроме внутренних ограничений, германская нуклеаризация имела бы серьезные международные последствия. Она поставила бы под вопрос отношения Берлина с США и Францией, создала бы новый источник напряженности внутри НАТО и могла бы ослабить режим нераспространения. Поэтому даже при дальнейшем ухудшении европейской безопасности переход Германии к собственному ядерному оружию потребовал бы гораздо более глубокого изменения международной системы, чем просто пересмотр нынешней оборонной политики.
В конечном счете перспективы германской ядерной политики определяются не столько наличием у ФРГ необходимых технологий, сколько соотношением внешних угроз и политических ограничений. В ближайшей перспективе наиболее вероятным остается сохранение безъядерного статуса. Вместе с тем постепенное усиление европейского ядерного компонента представляется вполне реалистичным ответом на возможное ослабление американских гарантий и способно стать главным направлением эволюции германской ядерной политики. Собственная военная ядерная программа остается существенно менее вероятной и может приобрести практическое значение лишь в случае фундаментальной трансформации всей системы европейской безопасности. Поэтому ключевым индикатором будущих изменений будет не появление у Германии собственного ядерного оружия, а степень ее вовлечения в формирование самостоятельного европейского механизма стратегического сдерживания.
В условиях трансформации международной системы и европейской архитектуры безопасности германская ядерная политика приобретает особое значение. Проведенный анализ показывает, что отказ ФРГ от собственного ядерного оружия является не ситуативным решением, а устойчивой моделью, сформированной историческим опытом, институциональными ограничениями и политической культурой страны. Германия сохраняет значительный научно-технический потенциал, однако действующая система международного контроля, правовые обязательства и отсутствие политической готовности к нуклеаризации делают появление национального арсенала в ближайшей перспективе маловероятным.
Вместе с тем прежняя стабильность германского подхода постепенно сталкивается с изменением внешней среды. Ослабление уверенности в существующих механизмах сдерживания и рост дискуссии о стратегической автономии Европы способствуют тому, что ядерная проблематика перестает быть исключительно табуированной темой. Наиболее вероятным направлением ее дальнейшей трансформации остается расширение участия Германии в европейском ядерном сдерживании при сохранении формального безъядерного статуса.
Именно сочетание нормативной преемственности и постепенного изменения стратегического мышления определяет специфику современного этапа. С одной стороны, Германия — добросовестный участник ДНЯО в статусе неядерного государства; с другой — её вовлечённость в ядерные миссии НАТО создаёт парадоксальную ситуацию, когда страна оказывается частью ядерного сдерживания, не имея самостоятельного контроля над оружием. Эта двойственность, по сути, размывает чёткие категории международного режима нераспространения [35].
Поэтому дальнейшее изучение германского ядерного вопроса сохраняет не только научную, но и практическую значимость: изменение политического курса Германии способно оказать существенное влияние на европейскую систему безопасности и устойчивость режима нераспространения. Сегодня вопрос заключается не столько в том, создаст ли Германия ядерное оружие, сколько в том, насколько далеко она готова зайти в поиске нового места для себя в европейском ядерном балансе.
Reed B. C. The History and Science of the Manhattan Project. — Cham : Springer, 2019. — P. 18–24.
Sime, R. The Politics of Forgetting: Otto Hahn and the German Nuclear-Fission Project in World War II. Physics in Perspective, 14, — P. 65–67.
Reed B. C. The History and Science of the Manhattan Project. — Cham : Springer, 2019. — P. 97-104.
Cassidy D. C. Beyond Uncertainty: Heisenberg, Quantum Physics, and the Bomb. — Berkeley : University of California Press, 2017. — P. 81-85.
Cassidy D. C. Farm Hall and the German Atomic Project of World War II. Cham : Springer International Publishing AG, 2017. — P. 88-90.
Cassidy D. C. Farm Hall and the German Atomic Project of World War II. Cham : Springer International Publishing AG, 2017. — P. 107
Reed B. C. The History and Science of the Manhattan Project. — Cham : Springer, 2019. — P. 145-152.
Schaper, A. Post‑World War II Germany : draft paper for the workshop on Nonproliferation Decisions: Lessons from Lesser‑Known Cases, Monterey, 19–20 August 1996 / A. Schaper. — Monterey, 1996. P. 2
Schaper, A. Post‑World War II Germany : draft paper for the workshop on Nonproliferation Decisions: Lessons from Lesser‑Known Cases, Monterey, 19–20 August 1996 / A. Schaper. — Monterey, 1996. P. 5
Schaper, A. Post‑World War II Germany : draft paper for the workshop on Nonproliferation Decisions: Lessons from Lesser‑Known Cases, Monterey, 19–20 August 1996 / A. Schaper. — Monterey, 1996. P. 14
Campbell K.M., Einhorn R.J., Reiss M.B., eds. The Nuclear Tipping Point: Why States Reconsider Their Nuclear Choices. — Washington, D.C. : Brookings Institution Press, 2004. — ISBN 0-8157-1330-4 (cloth). — ISBN 0-8157-1331-2 (pbk.). P. 184
Campbell K.M., Einhorn R.J., Reiss M.B., eds. The Nuclear Tipping Point: Why States Reconsider Their Nuclear Choices. — Washington, D.C. : Brookings Institution Press, 2004. — ISBN 0-8157-1330-4 (cloth). — ISBN 0-8157-1331-2 (pbk.). P. 198
Kühn, U. (Ed.). 2024. ”Germany and Nuclear Weapons in the 21st Century: Atomic Zeitenwende?” (1st ed.). Routledge. https://doi.org/10.4324/9781003341161 S. 267
Kühn, U. (Ed.). 2024. ”Germany and Nuclear Weapons in the 21st Century: Atomic Zeitenwende?” (1st ed.). Routledge. https://doi.org/10.4324/9781003341161 S. 65
МИА «Россия сегодня» совместно с Росконгрессом подготовило подробный доклад про ускорение темпов милитаризации Европы // РИА Новости. – 14.08.2025. – URL: https://ria.ru/20250814/evropa-2035078702.html
Müller H. German national identity and WMD proliferation // The Nonproliferation Review. 2003. Vol. 10, № 2. P. 17-18.
Davis J. W., Jasper U. Non-strategic nuclear weapons as a ‘Trojan horse’: explaining Germany’s ambivalent attitude // European Security. 2014. Vol. 23, № 1. P. 17-19.
Prospects For Arms Control in Europe : study / M. Brzoska [et al.] ; Friedrich Ebert Stiftung, IFSH. — November 2011. — P. 87.
Tertrais B. A Nuclear Iran and NATO // Survival: Global Politics and Strategy. 2010. Vol. 52, No. 6. P. 47–49.
Павлов А.Е. О возрождении интереса Германии к ядерному оружию // Сравнительная политика. 2025. Т. 16, № 1. С. 128-131.
Paterson W. E. Foreign Policy in the Grand Coalition // German Politics. 2010. Vol. 19, No. 3–4. P. 500–503.
Onderco, M., & Smetana, M. (2021). German views on US nuclear weapons in Europe: public and elite perspectives. European Security, 30, 630 – 648. https://doi.org/10.1080/09662839.2021.1941896.
