Ситуация вокруг Ирана достигла очередного пика и вышла на совершенно новый уровень. Впервые таким массированным ударам подверглись монархии Персидского залива: Бахрейн, Кувейт, Катар, ОАЭ и Саудовская Аравия. «Дипломатия канонерок» стала больше про «канонерки», нежели про «дипломатию». Дональд Трамп, сродни игроку в покер, воспринимает «игру» Ирана за блеф и, уверовав в силу своей комбинации, значительно повышает ставки, не считаясь с количеством своих и чужих фишек. В ходе проведения совместной операции Соединенных Штатов и Израиля одной из основных целей стало высшее руководство Ирана, в том числе верховный лидер Али Хаменеи. Сценарий, зарекомендовавший себя в Венесуэле, было решено апробировать в новом качестве, дабы спровоцировать смену власти в стране. Как будет обстоять внутриполитическая ситуация в Иране на фоне внешнеполитических испытаний? Как отреагируют монархии Залива на ракетные удары по своей территории? И, наконец, каковы перспективы текущей эскалации? Сегодня эти и другие вопросы обсудили Евдокия Добрева, младший научный сотрудник Центра ближневосточных исследований ИМЭМО им. Е.М. Примакова РАН, и Леонид Цуканов, кандидат политических наук, консультант ПИР-Центра.
Добрева Евдокия Ивановна Цуканов Леонид Вячеславович
Максим Носенко: Для начала сделаем небольшое отступление назад. Сейчас очень много обсуждений на тему того, как население Ирана отреагирует на столь масштабную эскалацию на фоне потерь среди верховного руководства Ирана. Что стало последней каплей и разожгло массовые протесты в Иране в январе и феврале этого года? Насколько стабильной оставались ситуация после их подавления? Может ли в этих условиях Иран позволить продолжение сопротивления? Не усугубит ли это ситуацию?
Леонид Цуканов: Прошедшие протесты в Иране далеко не первые, но наиболее масштабные за последние годы. Воедино сложился комплекс негативных факторов – экономических, политических, социальных. «Точкой взрыва» стало резкое обесценивание национальной валюты в конце декабря – начале января 2025 г., что и спровоцировало начальные протесты. Свою роль сыграла и некоторая разочарованность курсом кабинета Масуда Пезешкиана, который в рамках предвыборной программы обещал электорату ослабление санкций и восстановление экономики, однако пока не смог добиться системного решения проблемы.
После взятия протестной волны под контроль ситуация в Иране характеризовалась как, в целом, стабильная – власти контролировали обстановку на местах, было ликвидировано вооруженное подполье в приграничных провинциях, в обществе наметился патриотический подъем. Тегерану удалось сделать главное – не допустить серьезного раскола элит, хотя последовавшие за подавлением протестов точечные аресты лидеров и активистов партий реформистского крыла в феврале 2026 г. спровоцировали волну слухов о чистках в рядах оппозиции.
Евдокия Добрева: Отмечу, чтопатриотическим подъем испытывала лишь часть общества, поддерживающая власть. У другой части населения после жестокого подавления январских протестов неприязнь к системе в целом, равно как и желание возмездия, лишь усугубилась. Усугубился и раскол между этими двумя группами, которые, по ряду экспертных оценок, сопоставимы по численности и составляют порядка 15% каждая. Поэтому стабилизацию социальной ситуации можно было считать временной, тем более что конечной целью врагов иранского режима – Израиля и США, – является дестабилизация самого режима. Военная ситуация 2024-2025 гг. привела к усилению консерваторов в иранской политике, и дальнейшему «закручиванию гаек» в иранском обществе. Несогласные приравниваются к врагам народа, и это касается как и протестующих на улицах, так и оппозиционно настроенных политиков, что выглядит логичным на фоне военной конфронтации. Декларация иранской парламентской группы «Фронт реформ», опубликованная в августе прошлого года, была встречена в штыки консерваторами. Наиболее радикальные участники «Фронта» были арестованы в начале 2026 г., несмотря на то, что реформаторы формально являются внутрисистемной оппозицией. Среди прочего, в декларации была сформулирована необходимость реформирования экономики во избежание финансового коллапса. Это заявление не было неожиданным, однако последующая макроэкономическая динамика подтвердила указанные в ней опасения. Запущенный евротройкой механизм «snapback» привел к восстановлению ранее отмененных санкций СБ ООН против Ирана. После попытки государства отменить субсидированный курс для импортеров и заменить его продуктовыми талонами произошел обвал стоимости иранского риала, усилив инфляцию и давление на городские слои населения. Это вызвало массовые протесты и вывело на улицы не только недовольную идеологическими ограничениями исламской республики молодежь, но также горожан и торговцев, возмущенных тем, что государство не способно выполнять свои базовые обязанности по обеспечению условий для достойного уровня жизни.
Леонид Цуканов: Что касается экономической нагрузки, то стоит принимать во внимание специфику самой Исламской Республики. Как уже было отмечено, находясь большую часть своей истории под серьезными санкциями, страна входит в группу «рекордсменов» по числу введенных рестрикций. По этой причине Тегераном давно выстроены альтернативные маршруты получения товаров и технологий, а также собственные механизмы поддержки экономики. Это позволяет частично купировать внешнее давление. Разумеется, ресурсов на стабильный экономический рост в таком случае остается мало, но других вариантов у Республики пока нет. Тем более, что уступки, скорее всего, повлекут за собой еще большие издержки.
Евдокия Добрева: Поэтому в результате адаптации к жизни в условиях многолетних санкционных ограничений в Иране получила развитие теневая экономика и снизилась прозрачность финансовой системы. На экономику оказывает давление система социальных субсидий, на которые уходит до четверти государственного бюджета. Для получения дополнительных доходов в бюджет, правительству необходимо реформировать системы субсидирования и налогообложения, однако любая попытка такого реформирования неизменно сталкивается с протестом со стороны населения и приводит к массовым демонстрациям. Таким образом возникает замкнутый круг и власти вынуждены балансировать между необходимостью реформ и риском новых протестов, из-за чего экономические проблемы страны регулярно воспроизводятся.
Леонид Цуканов: В ходе протестов в среде иранского истеблишмента это прекрасно осознавалась, но риск паники в этой среде был невелик – вопреки многочисленным вбросам в западную прессу, ни Верховный лидер Ирана, ни его приближенные не покинули Иран в пиковый период протестов, равно как и во время предыдущего вооруженного конфликта. Тем не менее проведение новой операции Израиля и США, ориентированной на «обезглавливание» Исламской республики, может, с одной стороны сплотить политические силы, поддерживающие власть, но также и стать «зеленым светом» для противников режима, с другой стороны.
Максим Носенко: Активизация переговорного процесса перед проведением операции – что это было? Трамп, сродни игроку в покер, спутал все карты таким образом, что разобрать, где блеф, а где сильная комбинация, не представлялось возможным? По Вашему мнению, переговорный процесс между Ираном и Соединенными Штатами – это было подлинное стремление достичь результата или блеф в попытке выиграть время, чтобы усилить свою комбинацию, стянув силы? Каким образом Иран подходил к продолжению переговоров с США, помня о судьбе СВПД?
Леонид Цуканов: Отчасти это было и стремление к некой «большой сделке» на условиях Трампа – тем более, что из предыдущего соглашения по иранской ядерной программе Соединённые Штаты вышли именно с его подачи – и попытка максимально затянуть процесс и выиграть время для концентрации сил в регионе. В первом случае Вашингтон лоббировал наиболее чувствительные пункты – например, роспуск проиранской «Оси сопротивления», ограничение иранской программы баллистических ракет и прочего – во втором – намеренно изматывал собеседников, чтобы именно они вышли из переговоров первыми. И тем самым легитимизировали силовую опцию, что и произошло.
При этом заметно, что Трамп, несмотря на текущие заявления постфактум о тщательно спланированной и давно намеченной операции, сомневался в успешности её гипотетического проведения – продолжая наращивать военное присутствие у границ Ирана – а потому шел на незначительные уступки Тегерану. Например, США согласились перенести первый раунд из Турции в Оман. А недавняя встреча в Женеве также прошла при посредничестве оманской стороны, что было требованием Тегерана. Следует помнить, что на позицию США влияли их многочисленные региональные союзники, большая часть которых не заинтересована в конфликте в Персидском заливе. Однако результат оказался прямо противоположным.
Иранский подход к переговорам и силовым акциям продолжал и продолжает оставаться жестким. Иранцы хорошо помнят о судьбе первой «ядерной сделки», а потому настаивали на выработке гарантийных механизмов, которые могли бы защитить Республику в случае, если кто-то из сторон в одностороннем порядке выйдет из нее.
Фактически, переговоры между Ираном и США шли ради сохранения переговорного окна. Стороны продвигали заведомо неприемлемые для оппонента условия, но не делали их основополагающими, за исключением отдельных, «принципиальных» пунктов. Видимость вовлеченности была первостепенным фактором для Соединенных Штатов, чтобы создать впечатление, что, в конечном итоге, дипломатические ресурсы исчерпаны.
Евдокия Добрева: На мой взгляд, переговоры между Соединёнными Штатами и Ираном служили скорее инструментом управления рисками, чем реальной площадкой для быстрого достижения компромисса. Для Вашингтона затягивание диалога предоставило возможность одновременно проверить устойчивость иранской экономики и политической системы, сохранить свободу выбора между дипломатическим и силовым сценариями, а также продемонстрировать союзникам контроль над ситуацией. Тегеран, в свою очередь, рассматривал переговоры как способ снизить вероятность прямого удара, подать третьим странам сигнал о готовности к деэскалации и удерживать баланс между различными группами внутри собственной элиты. При этом стороны делали ограниченные шаги навстречу друг другу: США выразили готовность обсуждать символический уровень обогащения урана, а Иран представил пакет возможных экономических преференций для американской стороны. В результате сам факт продолжения переговоров на некоторое – хоть и краткосрочное – время сдержал эскалацию. За это время Иран смог подавить волны протестов, а Соединенные Штаты передислоцировали военный контингент нарастив военное присутствие в регионе.
Максим Носенко: Весьма спорными для США и Израиля были результаты 12-дневной войны прошлого года. Каковы были их цели на сей раз и смогли ли они их достичь? Кроме того, удар по странам Персидского залива и дискуссии о перекрытии Ормузского пролива стали качественным изменением в ситуации вокруг Ирана. Как оно отразится на двусторонних отношениях Ирана со странами залива?
Леонид Цуканов: Цели США и Израиля заявляются довольно прямо – подрыв ядерного и ракетного потенциалов Ирана. Вашингтон и Западный Иерусалим обозначили это в своих реляциях. Соответственно, на это сделан основной акцент при проведении операций. Есть и непубличная, но легко считываемая составляющая – стремление вывести из игры ключевые фигуры Исламской Республики (во главе с Али Хаменеи) и создать внутри Ирана политический вакуум, чтобы сформировать предпосылки для дальнейшей дестабилизации изнутри.
Говорить о полноценном перекрытии Ормузского пролива пока рано – КСИР эти шаги официально не принимал, однако высокая интенсивность боевых действий в регионе подтолкнула большую часть внешних игроков обходить проблемную зону стороной и выбирать альтернативные маршруты. Что касается ударов по арабским странам – не только по аравийским монархиям, но также по Ираку и Иордании – это стало своего рода сигналом, который Тегеран транслирует вовне; предоставлять территорию для ударов по Республике и при этом выходить из-под огня без сопутствующего ущерба больше не получится. С другой стороны, прямой вызов ни странам ССАГЗ, ни другим арабским игрокам Иран не бросил. Удары пока носят сравнительно ограниченный характер (хотя и несут сопутствующий ущерб и укрепляют антииранские настроения). Поэтому диалог между Ираном и арабскими игроками в ближайшее время претерпит некоторое охлаждение, но пока без неотыгрываемых потерь.
Евдокия Добрева: Я бы сделала акцент на том, что перед проведением операции вокруг Ирана окончательно оформилась конструкция «дипломатии канонерок», то есть дипломатии под прикрытием силы. После проведения второго раунда переговоров можно сказать, что диалог стал более предметным. Однако переговорный процесс сопровождался демонстративным наращиванием военной силы в регионе как постоянное напоминание о военной альтернативе в случае «несговорчивости» иранской стороны. В этом смысле ситуация почти буквально иллюстрировала известную формулу Карла фон Клаузевица о том, что «война есть продолжение политики иными средствами», то есть военная сила может стать последним словом в переговорах, что и произошло.
Прямое применение силы против иранской территории разрушило прежние неформальные ограничения и запустило цепную эскалацию, в которой ответные действия Тегерана становятся вопросом политической необходимости, а не выбора. Ответные меры Тегерана, включая атаки на Израиль, базы США по всему Ближнему Востоку, перекрытие Ормузского пролива и ракетные обстрелы, могут вызвать нефтяной шок с ценами до 130–150 долларов за баррель и региональную дестабилизацию с вовлечением прокси-групп. Если узкое место в мировом транзите нефти будет заминировно, скорее всего нас ждет морской бой с участием американского авианосца Авраама Линкольна и ВМС КСИР. Полное перекрытие Ормузского пролива остается крайней мерой, однако даже частичная дестабилизация судоходства способна оказать негативный эффект на мировую экономику. Помимо Ормуза, под угрозой находится и Баб-эль-Мандебский пролив, который контролируют иранские союзники – хуситы.
Лидеры США и Израиля не стесняются открыто говорить о смене режима в Иране. Однако этой цели они не смогут добиться одними лишь авиаударами. В то же время проведение наземной операции является слишком рискованным сценарием для США, поэтому, можно допустить, что через какое-то время воздушные атаки США и Израиля прекратятся и фокус снова сместится в сторону «раскачивания» ситуации в стране изнутри через военное, политическое и экономическое давление. В таком случае удары становятся частью стратегии стратегического истощения, а не инструментом немедленной смены режима. Параллельно удары по Ирану увеличивают вероятность ускоренного движения Тегерана к ядерному порогу как единственной гарантии безопасности.
Максим Носенко: Следующий вопрос носит абстрактный характер. Какие ключевые события или сдвиги в балансе сил необходимы, чтобы ситуация вокруг Ирана перестала служить главной точкой притяжения регионального и глобального внимания на Ближнем Востоке? С чем фундаментально связано постоянное возвращение к ираноцентричным кризисам – с неразрешимыми идеологическими противоречиями, геоэкономическими рычагами, ядерной дилеммой или искусственным поддержанием образа «врага» для консолидации альянсов? Что первостепенно?
Евдокия Добрева: Есть несколько причин, почему сюжеты вокруг Ирана становятся камнем преткновения всей ближневосточной политики. Здесь накладываются друг на друга геоэкономика Ормузского пролива и энергорынков, ядерная дилемма, архитектура регионального сдерживания, а также идеологический конфликт.
Ядерный вопрос и риск перекрытия Ормузского пролива автоматически выводят любой кризис вокруг Ирана на глобальный уровень. Ядерная тема делает ситуацию чувствительной для Израиля и Соединённых Штатов, а Ормуз – для всего мира, потому что речь идет о стабильности энергорынков. Однако истоки противоречия кроются в идеологическом конфликте между Ираном и Израилем.
Именно израильский фактор превращает иранскую ядерную программу из технического вопроса контроля и инспекций в вопрос выживания. Для Израиля речь идет не о процентах обогащения и не о формальных гарантиях, а о сохранении стратегического превосходства. Появление у Ирана статуса «порогового» государства автоматически меняет баланс сил и подрывает ту систему сдерживания, на которой десятилетиями строилась безопасность Израиля.
При этом в ирано-израильском противостоянии нельзя винить лишь Исламскую революцию в Иране 1979 г. Хотя после революции отрицание легитимности Израиля стало частью официальной идеологии Тегерана, но структурные противоречия существовали с момента образования государства Израиль в 1948 г. После революции в противостояние стало элементом государственной идентичности Ирана и частью его внешней политики. Если смотреть на этот конфликт через призму идеологий, такие противостояния не предполагают компромисса. Когда одна сторона официально ставит под сомнение легитимность существования другой, а вторая воспринимает первую как экзистенциальную угрозу.
С иранской стороны отрицание легитимности Израиля десятилетиями было основой политического дискурса. Однако и в Израиле вопрос давно вышел за рамки оборонительной стратегии. В экспертных и политических кругах всерьез обсуждаются сценарии смены режима в Иране или его глубокой «нейтрализации» – то есть ослабления до такой степени, при которой он перестанет представлять угрозу.
Если доводить идеологическую логику до предела, ее «решением» могло бы стать прекращение существования одной из сторон – либо физически, либо в ее нынешней политико-идеологической форме.
Леонид Цуканов: При этом резкое изменение баланса сил между Ираном и Израилем – с ослаблением или серьезной политико-идеологической трансформацией любой из сторон – неизбежно вызовет серьезную трансформацию регионального ландшафта безопасности. Так, при гипотетическом ослаблении Ирана следующей по списку «экзистенциальной угрозой» для Израиля является Турция, на чем израильские официальные лица сегодня делают значительный акцент. В случае же, если будет ослаблен Израиль, высока вероятность повторного обострения соперничества между Ираном и аравийскими монархиями за контроль над умами в Ливане, Сирии и других арабских странах. В этом случае ожидать столь же острого соперничества, как между Тегераном и Западным Иерусалимом едва ли стоит, однако оно также будет иметь негативные последствия для региона.
Евдокия Добрева: Рациональный выход из этого замкнутого круга возможен только при трансформации идеологического основания конфликта. В случае Ирана это означало бы отказ от антиизраильской риторики и признание государства Израиль. Такой шаг автоматически переводил бы конфликт из экзистенциальной плоскости в политическую. Без подобного сдвига любое ядерное соглашение, ограничение радиуса ракет или региональная разрядка будут оставаться техническими мерами и не устранят коренное противоречие.
Леонид Цуканов: При этом ни одна из сторон сегодня не просто не готова отказаться от конфликтной риторики, но и активно прокачивает ее. В этом смысле своеобразной «точкой невозврата» стал июнь 2025 г. – первое продолжительное прямое столкновение Тегерана и Западного Иерусалима. Конечно, можно справедливо возразить, что первые столкновения произошли еще в период взаимных обменов ракетными ударами в 2024 г. Однако эти акции носили скорее символический характер и не имели цели нанести стратегическое поражение оппоненту. В июне же мы наблюдали сложносоставную военную операцию, целью которой была дестабилизация страны и фактическое уничтожение иранского военного ядерного проекта. По итогу обе стороны получили патриотический подъем, укрепление позиций «ястребов» и обещание взять реванш. Нынешняя же операция – это «вторая точка невозврата», которая существенно поднимает ставки в противостоянии между странами.
Максим Носенко: Кто именно был бы заинтересован в сохранении Ирана как фокуса напряженности, а кто выиграл бы от деэскалации?
Евдокия Добрева: В первую очередь от деэскалации выиграли бы общества по обе стороны конфликта. Для иранцев это означало бы шанс на урегулирование многолетнего ядерного досье, постепенное снятие санкций, восстановление доступа к финансовым каналам и инвестициям, а также снижение инфляционного давления, рост занятости и общее улучшение экономической ситуации. Иранская экономика десятилетиями функционирует под санкциями, и даже частичная нормализация способна улучшить повседневную жизнь.
Для Израиля деэскалация означала бы фактическое снятие постоянной угрозы со стороны Ирана и его прокси-союзников. Речь идет не только о ядерной программе, но и о ракетной инфраструктуре, дронах и вооруженных формированиях, которые годами участвуют в обстрелах и создают непрерывное давления. Снижение этого фактора позволило бы перераспределить ресурсы, уменьшить военную нагрузку и снизить уровень постоянной мобилизационной тревоги.
Однако в таком сценарии не заинтересованы политические элиты ни одной из сторон. В Иране образ внешнего врага служит инструментом внутренней консолидации. В Израиле иранская угроза также является центральным элементом стратегической повестки и важным фактором политической мобилизации. Конфликт поддерживает определенную архитектуру безопасности, бюджетных приоритетов и коалиционных связей.
Именно поэтому деэскалация в теории была бы выгодна обществам, но не политическим элитам, которые годами строили свою внутреннюю и внешнюю логику вокруг этого противостояния.
Леонид Цуканов: Израиль не просто не заинтересован в деэскалации с Ираном, но и предпринимает дополнительные шаги по расколу страны изнутри. В частности, начиная с июня 2025 г. израильские медиахолдинги активно работают с иранскими монархистами – во главе с потомком последнего шаха династии Пехлеви – помогая ему вести пропагандистскую кампанию среди сомневающихся иранцев. Особенно сильны эти информационные операции были в период серьезных потрясений Республики – в июне 2025 г. во период проведения израильской операции против Ирана и январе 2026 года во время массовых протестов в Иране. И хотя ни одна из попыток успеха пока не имела, часть израильских элит, судя по всему, не планирует отказываться от проекта «Шахзаде». Это, в свою очередь, дает иранским властям аргумент, что израильтяне пытаются спровоцировать в стране цветную революцию и добиться реставрации монархии. Это еще больше усложняет взаимодействие между Тегераном и Западным Иерусалимом, формируя дополнительное пространство недоверия.
