Младший научный сотрудник Центра изучения стратегического планирования, Институт мировой экономики и международных отношений; аспирант, Европейский университет в Санкт-Петербурге
Военный конфликт между Россией и Украиной в феврале 2022 года достаточно быстро стал выглядеть как полномасштабное столкновение двух государств – с отчетливой линией фронта, существенным напряжением оборонной промышленности и заметной, хотя и не запредельно высокой, социальной нагрузкой на обе стороны. К октябрю 2026 года эта определенность в значительной степени оказалась утрачена. Линия соприкосновения представляет собой полосу шириной – на разных ее участках – от сотен метров до десятков километров, в которой ни одна из сторон не обладает устойчивым контролем, а принадлежность отдельных, и довольно крупных, населенных пунктов зачастую невозможно даже установить. Сухопутный театр в некотором смысле в этой полосе и стабилизировался, отражая отсутствие решающего перевеса у какой-либо из сторон, – и это подталкивает обе стороны к поиску асимметричных способов давления за его пределами. С какого-то момента расширение конфликта – и вертикальное, то есть эскалация, и горизонтальное – стало вопросом одновременно логики ведения боевых действий в изменившихся условиях и логики политической.
Для вопросов европейской безопасности наблюдаемое горизонтальное расширение конфликта крайне значимо. На протяжении 2022-2026 годов конфликт на Украине распространялся на новые акватории, категории объектов и круг вовлеченных субъектов – с постепенной утратой видимого образа урегулирования конфликта на текущем его этапе.
От Черного моря до Балтийского
Одним из первых регионов, на которые распространился конфликт, стало Черное море. Обе стороны наносили удары по военно-морским силам и инфраструктуре друг друга, а базирование Черноморского флота Российской Федерации, по имеющимся оценкам, в значительной мере сместилось к портам восточного побережья. При этом ни Россия, ни Украина не располагают возможностями для устойчивого обеспечения безопасности собственного судоходства – и обе сохраняют стимулы к продолжению борьбы за акваторию, хотя бы для ее экономической эксплуатации. Если Украина фактически лишена боеспособных надводных сил, то с российских позиций смещение базирования флота не является критичным, поскольку само его присутствие у западного побережья и прежде не конвертировалось в устойчивый контроль над морем.
Черноморская зерновая инициатива, в рамках которой к июлю 2023 года было вывезено почти 33 млн тонн продовольствия, прекратила действие после отказа России от ее продления. Вслед за этим, 19–20 июля 2023 года, военные ведомства обеих сторон с разницей в несколько суток, что характерно, объявили, что будут рассматривать суда, следующие в порты противника, как потенциальных перевозчиков грузов военного назначения [1]. Тем самым торговое судоходство было формально – и симметрично, – введено в логику противостояния. Дальнейшая практика эту логику лишь подкрепляла. В ноябре 2025 года в исключительной экономической зоне Турции атакам морских беспилотников подверглись следовавшие в Новороссийск танкеры Kairos и Virat. О причастности к этим атакам сообщила украинская сторона, а МИД Турции указал на угрозу безопасности судоходства, жизни людей и окружающей среде [2]. Российская сторона, назвав подобные действия пиратством, заявила о расширении ударов по украинским портам и заходящим в них судам [3].
К осени 2026 года судоходство стало окончательно небезопасным и в западной части Черного моря. 5 октября у побережья Румынии, по данным румынских властей, после удара беспилотника затонул следовавший из Измаила сухогруз «Royad Mammadov», погибли два чле на экипажа [4]. Тогда же в исключительной экономической зоне Болгарии беспилотниками были атакованы суда «Able» и «Alfa Watan», второе затонуло. Болгария обратилась к ЕС и НАТО за содействием в расследовании, отметив, что фактическая принадлежность беспилотников пока не установлена [5]. Почти одновременно недалеко от Сочи безэкипажными катерами был атакован танкер «Афрамакс Рио» [6]. Россия связывает текущие угрозы судоходству в Черном море с действиями Украины [7]. Любопытна правовая оценка подобных эпизодов: поражение судов под флагами третьих стран в исключительной экономической зоне не является нападением на территорию государства-члена НАТО в смысле статьи 6 Вашингтонского договора и не создает оснований для постановки вопроса о статье 5. Издержки при этом никуда не исчезают и ложатся на прибрежные государства, судовладельцев, страховщиков и экспортеров, зависящих от черноморских маршрутов.
Рисунок 1. Инциденты в Черном море
Вторым подобным регионом расширения конфликта стала Балтика, где противостояние России и Украины проявилось, к счастью, не в боевых действиях, а в серии повреждений подводной инфраструктуры – от подрыва «Северных потоков» в сентябре 2022 года до выхода из строя газопровода «Balticconnector» и ряда энергетических и телекоммуникационных кабелей в 2023–2025 годах. Стоит подчеркнуть, что далеко не все эти эпизоды были квалифицированы как диверсии: так, в деле судна Vezhen шведская прокуратура констатировала, что «никакой диверсии не было», указав на погодные условия и недостатки оборудования и подготовки экипажа [8].
Отсюда следует, что неопределенность атрибуции сама по себе становится фактором риска: политическая реакция, как правило, опережает юридическую оценку ответственного – и ошибка в идентификации источника инцидента зачастую запускает каскад ответных и взаимных мер. Для России этот сюжет выглядит иначе: обвинения предъявляются аффилированным с нею судам с весьма широкой долей интерпретации, а меры государств Балтии – от наблюдения и досмотров судов до их задержания, – приобретают регулярный характер вне зависимости от результатов расследований. Ситуацию усугубляет само существование контрактного (или «теневого», в терминологии отдельных изданий) флота, санкционные списки которого ЕС последовательно расширяет. Показательным, и обозначающим возможный механизм неконтролируемой эскалации, служит эпизод с танкером «Jaguar» в мае 2025 года: попытка ВМС Эстонии задержать следовавшее в Приморск судно повлекла направление в район российского истребителя Су-35, после чего танкер благополучно прибыл в порт назначения [9]. Российская сторона не исключает сопровождения торгового флота кораблями ВМФ, а начатую в январе 2025 года операцию НАТО «Baltic Sentry» Россия рассматривает как нацеленную на контроль над логистическими путями [10]. После вступления в альянс Финляндии и Швеции вне его на Балтике осталась лишь Россия, что предопределяет перманентную и на текущем этапе неустранимую угрозу свободе судоходства и транзиту в Калининградскую область.
Рисунок 2. Выход стран НАТО к Балтийскому морю
Размывание границы между военным и гражданским
Если боевые действия вышли за ранее видимые географические рамки, то схожий процесс наблюдается и в отношении объектов поражения в текущем конфликте. Различия, отделяющие военный объект от гражданского, в значительной степени перестали существовать. Технической предпосылкой чего стало массовое производство относительно дешевых ударный средств дальнего действия, а военно-политической – статичность самой линии фронта.
Наиболее яркой иллюстрацией здесь служит энергетика. Минобороны России характеризует удары по украинской энергосистеме как удары по объектам, используемым в интересах ВСУ и предприятий ВПК, и как ответ на атаки по гражданским объектам на территории России [11]. Украинская сторона наносит удары по нефтеперерабатывающим заводам и нефтебазам, объясняя их стремлением ослабить военно-экономический потенциал России. Эффект в обоих случаях требует осторожной интерпретации – выведение мощностей из строя не тождественно падению выпуска, поскольку стороны задействуют резервные установки и ремонтные возможности, а «повреждено», «уничтожено» и «временно недоступно» не синонимичны друг другу.
Правовая рамка однозначного ответа подобным ударам не дает. Согласно статье 52 Дополнительного протокола I к Женевским конвенциям, военными объектами являются лишь те, которые вносят эффективный вклад в военные действия и поражение которых дает явное военное преимущество [12]. Энергетический или транспортный объект, обслуживающий одновременно оборонное производство и гражданскую экономику, может соответствовать этому критерию, а может и не соответствовать – в зависимости от его вклада, наличия альтернатив и соразмерности ожидаемого ущерба. Независимо проверить эти условия в ходе конфликта крайне сложно, и оценка неизбежно приобретает политический характер.
Возможности по ограничению этой горизонтальной эскалации при этом не исчезли полностью, но оставались узкими по охвату и краткосрочными. 18 марта 2025 года президент России поддержал предложение президента США о 30-дневном взаимном отказе от ударов по объектам энергетики [13]; по истечении срока мораторий продлен не был. 11 октября 2026 года американская сторона объявила о достижении «энергетического перемирия», но российская сторона указала, что договоренности пока не конкретизированы, а 14 октября вице-премьер России сообщил о новых атаках на НПЗ и отметил, что украинская сторона «не демонстрирует движение» в сторону перемирия [14]. Самыми устойчивыми кажутся договоренности вокруг Запорожской АЭС – в сентябре 2026 года при посредничестве МАГАТЭ было обеспечено уже седьмое локальное прекращение огня для ремонта линии ее внешнего электроснабжения [15][16].
В ряде эпизодов прослеживается взаимная обусловленность нанесения ударов, напоминающая логику игры с нулевой суммой – стороны обосновывают свои действия действиями противника, а удар по новому типу объектов нередко несет и сигнальную нагрузку. Закрепление такой практики расширяет перечень целей для ударов, не приближая конец конфликта.
Инциденты на территории третьих стран и проблема их атрибуции
Расширение конфликта не сопровождается прямым объявлением войны третьим государствам или широкомасштабными боевыми действиями на их территории. Однако происходит формирование пространства, которое можно назвать «серой зоной» в широком смысле этого термина – происходящие здесь инциденты юридически не являются военными действиями, но и не вписываются в мирную повседневность, а их ключевая характеристика заключается в неопределенности источника происхождения.
К примеру, это эпизоды в воздушном пространстве ряда восточноевропейских государств. В сентябре 2025 года Польша заявила о массовом нарушении своего воздушного пространства беспилотниками и запросила консультации по статье 4 Вашингтонского договора. Минобороны России указало, что поражение объектов на польской территории не планировалось, а максимальная дальность применявшихся БПЛА не превышает 700 км, и выразило готовность к консультациям с польским военным ведомством [17]. Реакцией НАТО стал запуск операции «Eastern Sentry». В том же 2026 году Эстония обвинила Россию в нарушении ее воздушного пространства тремя МиГ-31 – по данным Минобороны России, самолеты следовали по согласованной трассе над нейтральными водами более чем в трех километрах от острова Вайндло [18]. Статья 4 во всех этих случаях предусматривает лишь консультации, а не военный ответ.
Состав участников подобных эпизодов неоднороден. В 2026 году в странах Балтии неоднократно фиксировались падения беспилотников. В мае Минобороны России сообщило об обнаружении в воздушном пространстве Латвии группы украинских БПЛА, направлявшихся к объектам в районе Санкт-Петербурга [19]. Еще раньше, в ноябре 2022 года при падении ракеты в польском Пшеводуве погибли два человека, и после первоначальных обвинений в адрес России, которые Москва отвергла, генеральный секретарь НАТО признал, что взрыв был связан с работой украинской ПВО [20]. В мае 2026 года беспилотник попал в жилой дом в румынском Галаце; глава МИД Румынии заявила о его российском происхождении, тогда как президент страны указывал, что аппарат был сбит украинской ПВО над Рени и лишь затем изменил курс. Президент России отметил, что принадлежность дрона может быть установлена только по итогам экспертизы, которую Россия готова провести при передаче обломков [21].
К воздушным инцидентам примыкают и инциденты на земле. Например, в сентябре 2025 года полеты беспилотников нарушили работу датских аэропортов, Россия отвергла свою причастность [22]. Атрибуция в таких условиях становится проблемой не столько технической, сколько политической: реакция возникает раньше расследования, а площадка Совета Россия-НАТО, которая могла бы служить цели по крайней мере совместного установления фактов, фактически не работает с января 2022 года. Неопределённостью при этом может пользоваться любой из действующих или потенциальных участников конфликта – если сам виновный не определяем, а обвинения оспариваются, ответственность размывается при сохранении непосредственного материального эффекта от совершенного действия.
Для государств Европы это оборачивается растущими военными расходами, а на Гаагском саммите 2025 года союзники приняли ориентир в 5% ВВП к 2035 году. Логика этих мер – не устранение угрозы, источник которой зачастую не установлен, а повышение устойчивости по отношению к ней. В Москве, однако, наращивание военной активности альянса у российских границ рассматривается как самостоятельный источник угроз, что вызывает ответные действия по ее парированию.
Неопределенность статуса участника конфликта
Однозначного ответа лишился и вопрос о статусе участника. Формально в текущем конфликте участвуют два государства – фактически же в нем задействованы акторы, не подпадающие ни под категорию воюющей стороны, ни под категорию нейтрального наблюдателя: частные компании, обеспечивающие производство беспилотников, ремонт техники и логистику; специалисты, обслуживающие поставленные вооружения; поставщики спутниковых данных, связи и навигации, работающие по коммерческим контрактам. Сюда же относится тыловая инфраструктура формально не участвующих в конфликте государств – логистические узлы, порты, ремонтные предприятия и учебные центры, гражданские по статусу, но обеспечивающие одну из сторон средствами для продолжения боевых действий.
Отношение сторон к наличию подобных акторов значимо различаются. Российская логика состоит в том, что такие формы участия делают соответствующие государства и структуры фактическими участниками конфликта – по крайней мере, об этом регулярно заявляется. Президент России в сентябре 2024 года указывал, что применение западного высокоточного оружия большой дальности возможно лишь при участии военнослужащих стран НАТО, а значит, решение о таких ударах означало бы прямое участие этих стран в конфликте и изменило бы его суть [23]. Несколько ранее представитель МИД России в Первом комитете Генеральной Ассамблеи ООН предупреждал, что «квазигражданская инфраструктура может оказаться законной целью для ответного удара» [24]. Государства, поддерживающие Украину, исходят из обратного: предоставление помощи и услуг, по их мнению, не делает государство или компанию стороной конфликта. Действующее международное право четкого порога соучастия не устанавливает, и отсутствие согласия по этому вопросу оставляет границу участника неопределенной – а значит, сохраняет риск того, что в некий момент она будет переопределена «в железе», а не на бумаге. Упомянутые ранее заявления сторон 2023 года о судах, следующих в порты противника, – наглядная иллюстрация этой проблемы.
Институты сдерживания и эрозия системы контроля над вооружениями
Расширение конфликта происходит при формально действующих международных институтах. Встречающиеся утверждения, что они не работают, не вполне точны – практически все механизмы в архитектуре ООН изначально не рассчитаны на конфликт, затрагивающий интересы постоянного члена Совета Безопасности, и блокирующее голосование в такой ситуации ожидаемо. Роль ООН сместилась туда, где согласие великих держав не требуется – гуманитарные операции, посредничество в соглашениях, подобных зерновой инициативе, присутствие экспертов МАГАТЭ на Запорожской. Эта работа реальна, однако институт, сам действующий на основе согласия, не может к согласию принудить. ОБСЕ же не оказывает влияния на мирное урегулирование конфликта, будучи скованной консенсусным принципом принятия решений.
Рисунок 3. Запорожская АЭС
Параллельно оказались демонтированы режимы, обеспечивавшие предсказуемость военного планирования в Европе. ДРСМД прекратил действие в 2019 году, в ноябре 2023 года Россия завершила выход из ДОВСЕ, 5 февраля 2026 года истек ДСНВ. Предложение Москвы добровольно соблюдать центральные ограничения договора не встретило интереса в Вашингтоне, где в большей степени заинтересованы в новом трехстороннем соглашении с участием Китая. По крайней мере полгода после завершения действия договора Россия продолжала придерживаться потолков ДСНВ, при условии их соблюдения со стороны США [25]. В августе 2025 года МИД России заявил об отказе от одностороннего моратория на размещение ракет средней и меньшей дальности, связав это с наращиванием западных ракетных потенциалов [26]; в декабре 2025 года на боевое дежурство в Белоруссии заступил комплекс «Орешник». Американские планы по размещению в Германии с 2026 года наземных ракет большой дальности, по словам канцлера ФРГ, в обозримой перспективе реализованы не будут из-за нехватки ракет у самих США [27]. При этом взаимная утрата верификации действий противостоящей стороны – факт не только технический, но и политический: там, где нет инспекций и обменов данными, ограничение держится на доброй воле. Возобновление в феврале 2026 года диалога между военными ведомствами России и США на высоком уровне, которое было прервано еще в 2021 году, важно для предотвращения просчетов, но не заменяет ни верификации, ни работающего режима контроля над вооружениями.
Ядерный фактор – сдерживание через предел эскалации
Рисунок 4. Российские стратегические комплексы
Остается вопрос, почему расширение конфликта шло преимущественно вширь, горизонтально, а не как вертикальная эскалация. Значительную роль здесь, по-видимому, играет ядерное измерение – ядерное оружие не применяется, однако сама возможность его применения не может быть не встроена в расчеты всех вовлеченных сторон.
Доктринальные изменения отражают эту логику. Основы государственной политики РФ в области ядерного сдерживания 2024 года рассматривают агрессию неядерного государства при участии или поддержке ядерного как их совместное нападение, распространяют гарантии на Белоруссию и включают в число условий применения достоверную информацию о массированном старте средств воздушно-космического нападения – порог применения ЯО при этом, по всей видимости, снижается [28]. Сформировался и класс неядерных сигналов стратегического уровня – показательно применение комплекса «Орешник» в неядерном оснащении в ноябре 2024 года и в январе 2026 года, оба раза представленное российской стороной как ответная и сигнальная мера. В Европе ядерная дискуссия, в свою очередь, впервые за десятилетия приобрела собственно европейское измерение: представленная президентом Франции в марте 2026 года концепция «передового сдерживания» допускает временное размещение французских стратегических воздушных сил на территории союзников, а в июле прошли первые совместные учения ВВС Франции и Германии – при том, что решение о применении остается исключительной прерогативой Парижа [29].
Отдельной и крайне острой проблемой является нахождение крупного ядерного объекта в непосредственной близости от линии соприкосновения. Запорожская АЭС, по данным МАГАТЭ, с 2022 года 26 раз теряла внешнее электроснабжение [15]; в августе 2026 года резервная линия была отключена из-за повреждения на украинской стороне, и до сентября станция работала на дизель-генераторах, доставку топлива для которых, по данным руководства ЗАЭС, осложняли обстрелы дорог [16]. Это риск, реализующийся прежде всего через аварию, а не через намеренное разрушение АЭС, и смешение двух угроз искажает представление о нем. Статья 56 Дополнительного протокола I запрещает нападения на атомные электростанции, если они могут вызвать высвобождение опасных сил [12], и, судя по локальным перемириям при посредничестве МАГАТЭ, эта норма остается одной из немногих, на практике признаваемых обеими сторонами.
Ядерный фактор, таким образом, во многом объясняет, почему удары по энергетике, логистике и судоходству не переросли в прямое столкновение России и НАТО. Однако эта ограничивающая функция держится не на правилах, а на взаимном понимании пределов, которое предполагает хотя бы минимальную коммуникацию. Пока еще сдерживая вертикальную эскалацию, ядерный фактор не препятствует горизонтальной, в предпороговой зоне конфликта.
Заключение
Рассмотренные сюжеты – морское измерение, объекты поражения, инциденты на территории третьих стран, статус участника, состояние институтов и ядерный фактор – представляются проявлениями одной тенденции: расширения конфликта без перехода в новое качество. Ее устойчивость, вероятно, объясняется сочетанием нескольких факторов – экономической и технической доступностью нанесения ударов, логикой ответных действий, сигнальной функцией ударов, отсутствием общепризнанного критерия допустимого и ограниченными возможностями международных институтов, действующих на основе согласия.
Из этого вытекает несколько соображений практического характера. Во-первых, горизонтальное расширение, судя по всему, не привязано напрямую к динамике на линии соприкосновения, а значит, ее заморозка сама по себе не равна стабилизации: при отсутствии договоренностей усилия могут переместиться туда, где у сторон сохраняется свобода действий, – на море, в сферу инфраструктуры, в «серую зону». Во-вторых, варианты развития – продолжение боевых действий, их затухание, изменение объема внешней поддержки Украины, – сами по себе не дискретны: меняться будет скорее характер расширения, чем его наличие, причем при сокращении ресурсов возрастает роль асимметричных форм, наиболее сложных для атрибуции. В-третьих, наиболее реалистичными факторами сдерживания этой тенденции выглядят внутренние ресурсные ограничения сторон и давление внешних издержек: события октября 2026 года в Черном море уже побудили прибрежные государства к поиску коллективных решений.
Признаком перелома, соответственно, может стать не столько прекращение боевых действий как таковое, сколько появление механизмов, делающих ограничение одновременно проверяемым и выгодным для всех сторон. Опыт конфликта показывает, что наиболее жизнеспособными оказывались узкие технические договоренности при участии третьей стороны – зерновая инициатива при посредничестве ООН и Турции, локальные перемирия у Запорожской АЭС при посредничестве МАГАТЭ. Режим безопасности торгового судоходства в Черном море, механизм совместного установления фактов при инцидентах с подводной инфраструктурой на Балтике, работающие каналы военной связи – элементы, из которых подобная рамка могла бы постепенно складываться. Пока их нет, Европа, вероятно, останется пространством устойчивой стратегической неопределенности, а попытки купировать конфликт – временными, адресными и обратимыми.
